Дальше все покатилось довольно быстро.
Не прошло и нескольких минут – так мне показалось, – как на заднем дворе закипела бурная деятельность. Парамедики отвели меня в сторонку, откуда я молча наблюдал, как они склонились над ней, как трогали пальцами шею, как шептались между собой. Патрульные оцепили территорию и задавали мне вопросы, которых я словно не слышал. Потом еще какие-то разговоры – и внезапно Мэри забилась в конвульсиях.
Я слышал, как открываются аптечки, слышал крики, а потом ужасающий вопль. Я видел, как Мэри начала неуклюже хвататься за лицо и пытаться сесть.
После этого я мало что помню.
В палате было шумно: ее наполняли механические щелчки, равномерно и тяжело вздыхали приборы. Радужные провода выходили у Мэри из руки и тянулись к монитору, издававшему мелодичные звоны.
Лицо Мэри обернули полоской белой марли, закрывавшей то место, где были глаза. Жалюзи закрыли, свет приглушили. Как будто теперь все это стало ей не нужно.
Я стоял в углу и смотрел, как она спит. Транквилизаторы помогали ей плыть через глубокую черную бездну.
Это могло бы быть так просто. Секунда, не больше. Доброе деяние. Теплая рука и нежное нажатие. Она бы даже не стала сопротивляться, приняла бы мою помощь с благодарностью. Знаю, я бы это и сам так принял. Мягкий переход в темноту и спокойное растворение в небытии, что ждет нас по ту сторону.
Может, и с Рейчел было так же?
Я подошел ближе, когда дверь открылась. В палату вошла медсестра. Не заметив меня сразу, она направилась к кровати и сделала в карте какую-то запись. А когда повернулась, увидела меня.
Вздрогнула и схватилась за сердце.
– Ох, как же вы меня напугали.
– Простите.
– Вам нельзя здесь находиться.
– Дежурная медсестра сказала, что можно, – солгал я.
– Боюсь, что нет. Этой женщине нужен отдых. Вам придется подождать снаружи.
Выходя, я бросил на нее последний взгляд. Она выглядела иначе. Розовая прядка исчезла.
Я просидел в приемной почти час. Один. Просто сидел, уставившись в стену. Я не хотел закрывать глаза, потому что, закрыв, я почти это видел. И когда сжимал кулаки, почти чувствовал. На костяшках пальцев осталось ощущение теплой, липкой крови. Чего-то твердого, ломающегося под чужой кожей. Вкус на языке. Я мысленно повторял его имя и представлял, как погружаю два пальца ему в глаза, жму, пока они не лопнут, как виноградины, и не останавливаюсь, пока не вдавлю их ему прямо в мозг.
Зазвонил телефон, и я не узнал номер.
– Это ты, – сказал я.
Саймон насмешливо хмыкнул в трубку.
– Вы действительно думаете, детектив, что на этом все закончилось?
– Ты больной урод. Я тебя убью.
– Ничего подобного вы не сделаете.
– Она ни при чем!
– Именно поэтому мне и нужно было это сделать, – сказал он. – Неужели вы не понимаете, Томас? Я здесь главный.
– Где ты, Саймон?
Он помолчал.
– Однажды вы спросили меня, что я делаю с ними после. Помните? А? Что ж, я на них смотрю. Прямо сейчас тоже. А они смотрят на меня. Слышите? Они у меня, Томас. В пластиковом пакете.
У меня из горла вырвался то ли стон, то ли рык.
– Я уезжаю из города, – продолжал Саймон, – и это мой прощальный звонок. Мне жаль, что у нас с вами ничего не получилось. Но, пожалуйста, не ищите меня. Было бы очень жаль, если бы в конечном итоге это привело к тому, что вы стали бы в какой-то степени… винить себя.
Я промолчал. Ответить было нечего.
– Как бы там ни было, – сказал Саймон в наступившую тишину, – наши с вами беседы действительно доставляли мне удовольствие.
Джо ждал у входа в больницу и, подстроившись под мой шаг, пошел рядом к парковке.
