Когда часы на церкви пробили двенадцать раз, Арриэтта выдернула три крохотные редиски и росток салата-латука, и они не спеша направились к дому священника, но увидели Уитлейса, катившего по тропинке к церкви тачку, наполненную рододендронами. У Арриэтты тоскливо защемило сердце: её любимая мисс Мэнсис наверняка сейчас в церкви, а она пойти туда не может, даже для того чтобы хоть издали посмотреть на неё.
Пигрину, как всегда, быстро удалось поднять ей настроение. Он очень обрадовался редиске, которую Арриэтта вымыла в купальне для птиц, а молодой салат-латук отлично дополнил восхитительные холодные блюда, которые Пигрин добыл в кладовке.
Весеннее солнце так пригревало, что они собрались было пообедать на свежем воздухе, но потом всё же передумали, решив, что гораздо приятнее поесть в скворечнике-столовой, приоткрыв и подперев палочкой крышку. Обеденный стол Пигрин сделал из круглой крышки от коробочки для пилюль. Арриэтта видела похожую в Фэрбанксе, только Пигрин выкрасил свою в пунцовый цвет. Тарелки им заменяли маленькие круглые листья настурций, а в центре стола, на листе побольше, лежала еда.
– Эти тарелки тоже можно есть, – сказал Пигрин. – Настурция хороша с салатом.
Тиммис решил, что это отличная шутка.
После обеда Пигрин и Арриэтта позволили Тиммису полазать по лианам плюща, но следить, чтобы его никто не заметил с тропинки, и строго-настрого запретили заходить в приоткрытое окно кладовки. Пока малыш резвился, они сидели и разговаривали.
Арриэтта рассказала, как они с Тиммисом иногда наблюдают за церковной службой с крестной перегородки. Маленький рост позволял ему чувствовать себя вполне комфортно на вырезанном виноградном листе, причём опорой для спины служило торжественное лицо епископа в митре. Со своим коричневым лицом Тиммис сливался с резьбой и был снизу совершенно не виден.
Сама же Арриэтта, не желая красить лицо соком грецкого ореха, обычно забиралась на галерею, тянувшуюся по самому верху перегородки. Там можно было, сидя на корточках позади голубя, наблюдать за происходящим из-под его распростертых крыльев. Больше всего ей нравились свадьбы: это было так торжественно, так красиво, – похороны тоже нравились, хотя и чуть меньше, потому что печально, хотя тоже красиво. (Конечно, если это были не те ужасные похороны, на которых в качестве организатора присутствовал мистер Платтер.) У Арриэтты замирало сердце при виде ненавистного лица. Тогда, всего лишь раз подняв голову, она так и не осмелилась сделать это снова. Именно это излечило её от интереса к похоронным ритуалам.
Дойдя до этого места в своём рассказе, Арриэтта спросила Пигрина, почему он никогда не приходит в церковь.
– Ну, для меня это своего рода ступень, – с улыбкой ответил тот и, чуть замявшись, добавил: – Раньше я бывал там чаще…
– До того как там обосновались Хендрири?
– Пожалуй, можно сказать и так, – смущённо согласился Пигрин. – Временами хочется побыть одному.
– Да, – кивнула Арриэтта и, помолчав немного, добавила: – Хендрири тебе не нравятся?
– Я их почти не знаю.
– Ну а как Тиммис?
Лицо Пигрина просветлело.
– Тиммис совсем другое дело! Как можно его не любить? О, этот малыш далеко пойдёт…
Арриэтта вскочила.
– Надеюсь, этого ещё не произошло!
Высунув голову в круглое отверстие скворечника, она внимательно осмотрела плющ и вскоре увидела Тиммиса: он висел вверх ногами над самым окном кладовки и пытался заглянуть внутрь.
Арриэтта не стала его звать, опасаясь, как бы не свалился, да и, в конце концов, он ничего не нарушил: в кладовку не проник – а просто дождалась, пока Тиммис с ловкостью змеи не принял нормальное положение и не продолжил свой путь наверх среди дрожащих листьев плюща. Повода для волнений не было, и она вернулась в скворечник. Для того, кто с ловкостью обезьяны по верёвке взбирается на колокольню, плющ всего лишь детская забава.
Когда Тиммис, разгорячённый и грязный, наконец вернулся, часы на церкви пробили пять, и Арриэтта решила, что лучше отвести его домой.
– Но церковь полна дам, – возразил Пигрин.
– Я имею в виду – к нам домой. Его нужно привести в божеский вид, прежде чем вернуть матери. – Арриэтта вздохнула. – Это был прекрасный день…
– Как долго эти женщины обычно остаются в церкви? – спросил Пигрин.
– По-разному. От количества цветов зависит, я полагаю. Часов в шесть я залезу на тот высокий бук – оттуда всё видно – и посмотрю, что там и как…
– Можно я пойду с тобой?
– Если хочешь…
– Конечно. Время от времени и я не прочь полазать.
Вернувшись с Тиммисом домой, Арриэтта наткнулись на мать, спешившую на кухню, и пошла за ней следом. Обратив внимание на пустоту возле очага, Арриэтта сказала, когда они вошли в сияющую белизной кухню:
– Кто-то переложил все наши дрова.
– Это сделала я, – ответила Хомили.
– Что, одна? – изумлённо воскликнула Арриэтта.
– Нет, конечно: мне помог твой отец. Из головы не выходили эти тараканы…
– И что, действительно были?
– Нет, всего лишь парочка мокриц: это ладно, они ведь чистые, – но Под всё равно вышвырнул их за дверь. Да и к чему они нам, мокрицы? Тиммис, ты только посмотри на своё лицо!
