Первый раз, когда ушла из своей деревни и больше о ней там никто не вспоминал. Женщина никогда не говорила о родителях, не упоминала ни братьев, ни сестер – ни родных, ни двоюродных, – ни других родственников. Даже когда донья Инес о них спрашивала. «У тебя в деревне ведь кто-то остался, Исабела», – говорила она. «Никого, сеньора», – отвечала бедняжка без малейших признаков горечи. Со временем донья Инес заключила, что это и послужило главной причиной ее преданности сеньорам Вальдес. Она никогда не наводила ни о ком справок, и ею тоже никто не интересовался: семьи, которая хотела что-то узнать о ней, не существовало. И сейчас, когда наступила окончательная смерть, ее хозяйка, как это ни грустно, не знала, куда послать простое извещение, так что она приказала опубликовать его во всех галисийских газетах: быть может, кто-то откликнется. Но ничего не произошло. Исабела умерла уже давно забытая.
Все население замка присутствовало на погребении, кроме Ренаты, Доминго и Клары, которую мать не выпускала из дома целый день под предлогом того, что она может заразиться.
Гроб привезли на кладбище на выделенных мэрией похоронных дрогах, запряженных парой лошадей, уставших проделывать один и тот же путь по многу раз за день. Сеньора Вальдес и ее дети были одеты в черное с головы до ног. Моросил дождь, и холод пробирал до костей.
С тех пор как начались беспрерывные похороны, погребальный звон колоколов отменили, чтобы не пугать людей, живущих по соседству, и соседи не сопровождали семьи, это было запрещено по всей стране, кроме Саморы: там епископ не верил в эпидемию и продолжал служить мессу в соборе, будто ничего не происходит.
Служба длилась едва ли полчаса. Парни, работавшие на кладбище, отодвинули и задвинули каменную плиту так быстро, что у присутствующих сжалось сердце.
– Да будет земля ей пухом! – вздохнула донья Инес.
Ее дети впервые присутствовали на погребении.
– Как это печально, дети мои!
– Смотря, кто умер, – прошептала Каталина, когда они возвращались домой.
– Смотря кто, Каталина?
– Смерть не всегда вызывает печаль. Есть такие, которые заслуживают умереть от булавок в животе.
– Что ты говоришь, девочка моя?
Хайме дал Каталине подзатыльник.
– Ты одержима демоном!
– Дети, дети, прошу вас. Только не сегодня. Каталина, пожалуйста, сохраняй хотя бы минимум приличий, – упрекнула ее донья Инес.
– У нашей семьи нет врагов, которые желали бы нам такой ужасной смерти! – крикнул Хайме.
– Это ты так считаешь, – ответила Каталина высокомерно и презрительно. – Если Клара умрет, нам всем будет спокойнее. А если я умру, вы только обрадуетесь…
Донья Инес перекрестилась, подняв к небу полные слез глаза.
– Как ты можешь… как ты можешь говорить такое? – спросила она, понимая, что упреки ничего не дадут; одержимость демоном – это было слишком просто, чтобы объяснить чувства этой девочки, которую она так любила.
Она вытерла слезы льняным платком, который достала из кармана пальто, и сделала вид, что ничего не слышала. Она не знала ни что сказать дочери, ни как ее исправить, да и желания исправлять у нее в тот момент не было.
Этой ночью, когда души прячутся в безмолвии снов, Хайме, в свои девятнадцать лет считавший себя главой семьи, пришел к матери и сказал, что они должны принять решение: Каталина никогда не изменится, потому что ее кровь отравлена ядом, и что, может быть, настал момент удалить ее из дома и определить в интернат для молодых девиц. Он сам пытался смягчить ее отношение к бедняжке Кларе, однако не было способа ее переубедить. Она ненавидит ее. Так он и сказал.
– Она ненавидит ее всей душой.
– А ты, сынок?
– Я – нет, мама. Она ни в чем не виновата. Клара добрая и красивая. Поэтому моя сестра ее и ненавидит… всей душой, – повторил он.
Мать снова безутешно разрыдалась. Слова Хайме не исчезли, не рассыпались, как зерно из рваного мешка, и через несколько лет ей пришлось вспомнить об этом разговоре.
Все последующие недели после этого происшествия донья Инес тонула в потоке своих размышлений, но ничего путного ей выудить не удалось.
В замке воцарился траур. На самом деле он воцарился во всем Пунта до Бико. Никто не выходил из дома. Слышны были крики чаек, и бродячие собаки были тощими от голода, как сама жизнь, которая едва теплилась в годы лихорадки.
Лесопильня, как и другие предприятия, закрылась; в аптеках не было даже аспирина, а в Барселоне не хватало гробов.
Второй раз после возвращения с Кубы донья Инес почувствовала непреодолимость жизненных обстоятельств. Она пыталась избавиться от чувства одиночества, перебирая воспоминания, однако пустота, оставленная ушедшими, была слишком глубокой. Особенно по утрам, потому что не было Исабелы. Никто не звал к завтраку.
