Доедать не обязательно полностью

Как помочь? Рассказать – что? Это её выбор, её урок и её неизбежный трэш. Какое право она имеет вторгаться в чужую жизнь? И почему сейчас её заботит Ириска, а не дыра, зияющая пустотой внутри?

– Да может у них всё идеально сложится – кто знает? – вступает Глория, провоцируя её на разговор.

– Умеешь поддержать, – Соня выпускает изо рта густое облако в прозрачный воздух, серебрящийся крупинками снега.

– Зато ты теперь знаешь правду, – философски размышляет Глор, вытаптывая тяжёлыми лапами в сугробе форму сердца, которая на поверку оказывается жопой.

Соня кивает, – из глаз вытекают жалкие, остаточные слёзы осознания, что наконец-то она знает её, правду.

– Глор, я же люблю его, понимаешь? Люблю!

Глория подносит лапу к губам и весело теребонькает:

– Люб-люб-люб-люб-лю, люб-люб-люб-люб-лю…

Блестящая пыльца, падающая с неба, сменяется колкой крупой, которую ветер сметает в ложбинки и ямки, оставшиеся от следов. Всё вокруг становится белым.

«На железке сильно мело. Глор скакала кругами, а мне было не холодно и не больно – просто сильно переживалочно. Я слилась и с метелью, и с ночью, и когда совсем уже перестала чувствовать пальцы, внезапно получила его – Освобождение. Меня будто накрыло теплом, и стало спокойно, как никогда. Это было избавление от самого ужасного – неопределённости. Дыра, звенящая пустотой внутри, вдруг заполнилась чистейшей субстанцией – сильной и нежной. Мне захотелось жить – восторженно вдыхать этот морозный воздух, эту фантастическую стихию – брать её в себя через лёгкие и пропускать до самого дна, до насыщения!

И было ещё удивление от того, что родной человек в один миг стал лютым моим врагом. И тоскливо, что из двух людей выбрали не меня».

Четвёртую сигарету Соня втыкает в снег, – огонёк, пшикнув, испуганно гаснет.

– Как я не увидела, что снова вляпываюсь? – хмыкает она. – И эта моя открытость… И как тяжело становиться бывшей, Глор… И быть проигравшей – тоже!

– Малыш! – Глория забирается к ней на колени, тыкается носом в живот, и Соня отмечает, что та изрядно вымахала в размерах. – То, что ты была откровенна с ним – это не слабость. Наоборот, в этом сила твоя и мощь.

Глор забирается в пуховик, – голова выныривает поплавком между полурасстёгнутой молнией и воротом свитера.

Вдали раздаётся гул электрички.

– Пойдём, – Соня встаёт, закидывает сумку на плечо и подхватывает выпадающую снизу Глор – такую увесистую, что её приходится придержать, точно беременный живот. – Когда ты успела так вырасти?

Отходит от дороги подальше.

Поезд, гремя вагонами, проносится мимо, – потревоженный снег взмывает клубами, закручивается спиралями и оседает, поблёскивая в свете ночных фонарей.

До общаги Соня добирается глубоко заполночь. Тихонько, на цыпочках идёт по коридору, проникает в комнату.

Тусклый свет лампы разжижает сгущённый сумрак, и размытые тени, точно полчища уродливых чудищ с шорохом расползаются по углам, чтоб теперь наблюдать оттуда.

Если не двигаться, то можно заметить, как они шевелятся, и чем больше уговариваешь себя не прислушиваться, тем отчётливее становится их пугающий шёпот. Главное – не подавать вида, иначе эти монстры, затаившиеся в ночи, почуют страх и набросятся скопом.

– Ты мертва-а-а, мертва-а-а, – шуршит свалявшаяся за плинтусами пыль.

– Со-о-оня… – колышется паутина под потолком.

– Умри-и-и, – протяжно воет коврик, и узор на его поверхности размывается, закручивается воронкой, увлекая в чернильный омут.

– Вас нет, идите к чёрту! – взвизгивает Соня, кидаясь к коврику и запинывая его бесформенной кучей к стене так яростно, что тараканы бросаются врассыпную.

Она подбегает к окну, прижимается горячечным лбом к стеклу и мимоходом натыкается взглядом на стоящую на краю подоконника герберу. Сдавшись перед искушением очередного морального суицида, она берёт из вазы цветок и в упор разглядывает его.

– Получается, я была у него временной. Пока Ириска в отъезде.

Онемевшие от мороза пальцы отогреваются, и подушечки колет, словно от ударов кинжалом.