– Жри… тварь! – она заталкивает их все, вместе с пакетом – получается под завязку. Придавливает с усилием крышкой.
Выходит на улицу.
Чёрная одежда растворяет её в ночи, делая незаметной. Она идёт по заледеневшей тропе, скользит, пару раз даже падает, но поднимается вновь, судорожно вцепившись руками в сумку. Выдыхаемый воздух клубится над головой, точно дым из трубы паровоза. А вон впереди железка, которая делит пополам их районы на жизнь и смерть.
Знаки. Они же были. Они складывались задолго до этого в непонятную для неё мозаику, и с каждым пазлом картинка становилась всё чётче. А она не хотела видеть.
Эти светлые волосины по всей квартире. Эта открытка с косатками и корявый Ирискин почерк. Схема, нарисованная на той бумажке. Туфельки цвета «пыльной розы». И если бы она дала ему рассказать тогда про свою «бывшую», которая оказалась вполне себе «настоящей»! И Глория! Она говорила!
Под эти мысли Соня на полном ходу врезается в щуплого, остроносого парня, идущего ей навстречу. Он разглядывает её сквозь толстые стёкла старомодных очков и взволнованно спрашивает:
– Девушка, можно с Вами познакомиться?
Может, ищет себе проститутку на ночь. Встретил, небось, Новый год один и проникся этим отстойным чувством. Уставшим взглядом Соня утыкается ему между глаз, в мостик черепаховых очков.
– Что? – переспрашивает она так, словно сорвала голос, сидя в яме и безуспешно пытаясь докричаться до помощи.
Её гнетущее состояние окутывает парня с головы до ног и придавливает такой неподъёмной тяжестью глухого отчаяния, что он невольно пятится. На её лице ясно написано: «Сожру… заживо».
– Простите, – он огибает её, проваливаясь по колено в сугроб, но она, вцепившись в лацкан пальтишка крючковатой рукой, притягивает его, словно хамелеон, липким языком поймавший добычу.
– Сигареты есть? – от её жаркого дыхания толстые стёкла очков парня запотевают и тут же покрываются изморозью.
– Д-д-да-да! – парень суматошно извлекает из кармана початую пачку сигарет и коробок спичек. – Держите. Вот, – и дрожащей рукой, на ощупь, втискивает их между стальными пальцами, держащими его за грудки.
Соня аккуратно принимает сигареты и спички… ослабляя хватку, отпуская его. Парень мучительно сглатывает, пятится и улепётывает прочь, дёрганно поправляя очки и многократно оглядываясь.
– Спасибо, – басит ему Соня вслед. Сплёвывает в снег розовую слюну. И продолжает свой прерванный путь.
Так вот, про пазлы… Они складывались постепенно. И, наконец – сегодня – наступил момент, когда пустых мест почти не осталось. Предчувствие не обмануло, – она же помнит тот мятный холодок под рёбрами, – но захотелось убедиться во всём самой.
Вот и получила сполна.
Впереди пустая тропа утыкается в рельсы. Морозный воздух обжигает лёгкие, от солоноватого привкуса на языке подташнивает. Последние несколько шагов Соня преодолевает, пафосно разговаривая с болью:
– Боль! Я тебя уважаю, будь. Давай же, давай свой опыт – сильный, достойный опыт. Я смогу пережить тебя, боль.
Раздольный ветер гонит позёмку, заметая её следы. Соня шагает по запорошённым шпалам и запинается о тугую проволоку, ведущую вбок, в сугроб. Под снегом обнаруживается серый короб, окрашенный таким толстым слоем краски, что летом на жаре здесь не сесть, иначе всенепременно прилипнешь задом. Но сейчас зима, и Соня, уронив сумку, садится.
Холода будто нет. В пугающем оцепенении она добывает из кармана сигареты, выуживает одну и чиркает спички: первую ломает, огонёк второй мечется в дрожащей, как у алкоголика, руке и гаснет. От третьей, спрятанной в ладони и закрытой собой от ветра, ей удаётся, наконец, прикурить.
Глория осторожно проявляется рядом:
– Ты это… в шоке, что ли? Это теперь так и будет с тобой? Может, поплачешь, а? – и, тревожно: – Со-о-онь!
Та молчит. В голове зияет пустота. Слёз нет. Вообще никаких эмоций нет, кроме недоумения: как же так? Почему?
– Я, если что, рядом, – в ладонь проникает мягкая, щекотная кошкодевичья лапа. – Я с тобой. Всё хорошо. Вот увидишь, мы прорвёмся, – и она замечает, хихикнув: – А лихо ты его ящик! Жри, говорит, тварь! А-ха-ха!
Соня тихонько сжимает лапу ледяными пальцами и отпускает её.
Он ещё не знает, что они с Ириской подруги. И, что стоит ей рассказать о прошедшем лете, как он потеряет свою изумительную рабыню. Испугается ведь до жути. Потому что Ириска увидит, какой он…
– Мудак, – озвучивает Глория окончание этой мысли.
И подруга ей поверит – на то она и подруга.
– Или поверит ему, – суфлирует Глор.
В нём заложен и этот ужас – что он неизбежно потеряет всё и останется одинок, потому что не может никого осчастливить.
А Ириска… Предостеречь бы её от мужчины, в которого она несомненно влюбляется, как все девчонки это наивно практикуют, а сабы – в особенности.
– Он же убьёт её, Глор… Расплющит о свою железобетонность. Ей нужно помочь. Рассказать.
Сигарета заканчивается, и Соня тут же берёт другую. Прикуривает от первой, жадно затягивается. Огонёк распаляется, ветер размазывает дым над кустами засохшей пижмы.