Чудовище, только недавно бывшее хрупкой, плачущей Соней с удивительной лёгкостью покидает расплющенное в лепёшку кресло и грациозно склоняется над сладкой парочкой, попутно завершая свою трансформацию в приземистого Дракона: в воздухе со звуком хлыста разворачивается и приземляется на паркет длинный хвост, тут же найдя опору для нападения; с шелестом за спиной расправляются два перепончатых крыла, задев висящую под потолком люстру, и с резким хлопком складываются обратно, погасив стоящие на столике свечи – две из трёх.
Девушка пребывает в сладкой полудрёме, – плотная повязка всё ещё держится на глазах.
«С неё и начнём. А этот никуда не денется – влепился в стену, выпучил глаза».
Изо рта Дракона тягучей сосулькой вытекает и капает на пол слюна. Он нависает над девушкой и наклоняет голову то вправо, то влево, примеряясь для аппетитного «кусь».
Та блаженно стонет и переворачивается на бок, выпростав ногу из-под одеяла. На её молочном бедре красуется внушительная татуировка змеи, – треугольная морда хищно осклабилась, тело и хвост многократно изогнуты.
Завидев рисунок, ящер растерянно моргает и, присев на задние лапы, до зубовного хруста сжимает челюсти.
«Слу-у-ушай! – проигрывается в голове знакомый голос, срывающийся на радостный фальцет. – Мне таку-у-ую тату-у-уху набили! Закачаешься! Настоящую анаконду!»
«Ириска?»
Девушка замирает и начинает дышать прерывисто. Приподнявшись на локте, настороженно спрашивает:
– Кто здесь? – ну точно, это она, Ириска!
Трогает рукой тугую повязку, тянется к узлу на затылке.
«О, чё-ё-ёрт! – взвизгивает Глория. – Уходим!»
Музыка достигает апогея, взрывается заключительными аккордами и обрывается на излёте. Тихо трещит на столике одинокая свеча, – ящер взмахивает крыльями, задувая её порывом ветра, и уменьшается в размерах, обращаясь обратно в Соню.
В странном оцепенении она разворачивается, подбирает с пола свою одежду и быстро выходит в прихожую.
«Цветок?»
«Ну он же сейчас по адресу, верно?» – констатирует Глор.
Сумку – на плечо, сапоги и пуховик – под мышку, и – босиком, ненадолго задержавшись у вешалок, она выходит из квартиры, неслышно закрыв за собою дверь.
…Ириска, провозившись с узлом, наконец стаскивает повязку и осторожно оглядывается по сторонам. На криво стоящем столике тихо дымятся потухшие свечи. Мужчина с неописуемым ужасом на лице сидит у стены, плотно вжавшись в неё лопатками.
И через пару минут в подъезде, на фоне гудящего лифта слышится протяжный звериный вой.
В тряпичных лохмотьях, увешанная вещами, как новогодняя ёлка игрушками, Соня оказывается снаружи: побелевшие до одури пальцы сжимают разорванные чулки, сумка болтается на голом плече, под мышкой зажат пуховик с сапогами. Цементный пол холодит, песчинками колет подошвы ног.
Торопливо, на цыпочках, она уносится на пожарную тёмную лестницу, спускается на два пролёта, и там силы оставляют её: сумка неуклюже плюхается на пыльный пол, и Соня, выронив всё остальное, нелепо оседает поверх сама. Из носа запоздало сочится кровь, и она слизывает её языком – упругим и длинным, раздвоенным на конце. Солоноватый вкус разливается сочным приятием.
Внутри шахты шумит деловито лифт, – кто-то едет в свой тёплый уютный дом. Соня утыкается лицом в колени. Хищная боль догоняет стремительно, набрасывается стаей изголодавшихся крыс. Заунывный вой разливается гулом, и стены вторят ему, отзываясь раскатистым эхом.
– Это невозможно… Невозможно… За что?! – хрипит она так, что на шее вибрируют вены. – За что ты со мною так?!
Ей всё ещё чудятся хлёсткие удары плети, перед глазами – точёная фигурка Ириски, и он, чёртов сукин сын, заботливо укрывающий её одеялом… Нежно целующий в плечико…
– Как же так? – Соня откапывает помятое и сотни раз перечитанное письмо. – Вот же, вот… Он написал, что любит! – она щурится на скудные строчки, пытаясь впотьмах разглядеть слова.
Рядом из черноты прорастает силуэт запыхавшейся Глор.
– Прости, замешкалась… – ничтоже сумняшеся она сгибается калачом, лижет себе под хвостом и, закончив короткую гигиеническую процедуру, с гордостью заявляет:
– В ботинки ему нассала.
– О-о-о… – Соня стонет от смеха.
Глория деловито осматривает её:
– Ну и видон у тебя, Софи. Одевайся и валим отсюда, – и она тает в воздухе, наглядно продемонстрировав – как.
Соня освобождается от остатков платья, натягивает колготки, надевает серое платье и свитер, – как чувствовала, что взяла не зря. Пуховик, сапоги. Пихает в сумку тряпьё и чулки, – поглубже, словно опасные улики, – и торопливо бежит по лестнице вниз. Там она отворяет было подъездную дверь, но затем разворачивается и, зловеще сверкая глазами, подходит к почтовым ящикам.
Издав зубами леденящий скрип, она достаёт из сумки пакет с конфетами и дырявит его пальцем. Вот и крышка с номером ненавистной квартиры. С лёгкостью выломав замок, Соня горстями, словно в ненасытную пасть пихает туда конфеты, – отдельные выпадают наружу.