Этого быть не может! Нет! Невозможно! Зачем?.. Чувство, что меня хотят присвоить, затолкать в тесный фанерчатый ящик и кинуть в трюм корабля, чтобы наверняка никуда не делась.
Господи, зачем он это сказал? Я должна была что ответить? Паника чудовищная, а ведь должна быть радость вроде. Радости нет и в помине. Больно очень. Там, на заднем дворе рыдает уязвимая часть души, девочка в голубом фланелевом платье с дельфинчиками. Хочет верить, что её можно любить, несмотря ни на что (длинный-предлинный список чудовищных качеств). Надеется, что этот вот человек может оказаться тем самым, который пойдёт до конца. Глупенькая. Всё неймётся ей. Пусть проплачется, ладно.
Не верю во всю эту херотень. Сломана, уничтожена, покрошились шестерёнки. Сарказм остался.
Пусть он сделает что-то с собой, чтоб его отпустило. Ничего не сделать тут? А если список ему продиктовать, отпустит?
Во попал мужик.
Да прекрати ты рыдать, дура! Это гормоны всё, какая нахер любовь ещё безусловная? Мало тебе досталось? Иди, умойся!!! Развезла тут соплей.
Деликатно как-то бы отказать. Скажи мужику – «Ты мне друг, и это круто!», а он обидится смертельно, потому как уязвим в этот момент, как чёрт знает что. В этой игре проигравший тот, кто признался первым. Хороший мужик. Мало таких сейчас. Обижать не хочется очень.
Пожалеет ведь. Возненавидит.
Я этот сценарий уже наизусть знаю».
За окном с хрустом вырванной щеколды хлопает об забор калитка. Заходятся истерическим лаем местные псы.
«А вдруг и правда? Что меня любить можно. Несмотря на. Любую. Не требовать, не ожидать, не подгонять под свои рамки, а просто любить? Да не, это глупость телячья. Тебе сколько лет? А всё в сказки веришь. Иди вон свой воющий кусочище успокой – икает уже от истерики, опухла вся. Оторви её от забора и корвалола накапай. Да больше лей, больше. Фу, гадость какая. Бе.
Хорош рыдать, говорю! Достала…
А вдруг всё-таки можно, а?
АХА, ЩАЗ.
(всё перечёркано, страницы многократно прорезаны ручкой)».
В коридоре раздаётся грохот и пьяный ор:
– Гр-р-рета! Где ты…
– Дежавю, чтоб тебя черти взяли, – глухо твердит Грета, отложив тетрадь и педантично расправив уголок на наволочке взбитой подушки.
В коридоре слышно сипение и топот грузных шагов. Она поднимается. Её муж, выписанный из больнички после сочетанных переломов и, как очевидно, отметивший это баклажкой крепкой бормотухи, пнув тележку, с порога шагает внутрь.
Грета глядит исподлобья, не двигаясь с места.
– Вот ты где… – раздувая ноздри, мужик вперяется в неё взглядом, громко икает и пытается схватить крепкой клешнёй руки за шею, но промахивается.
С лёгкостью отстранившись, Грета моргает, и её глаза одномоментно окрашиваются в ультрамарин, а овальные зрачки сужаются до иголок. Из полуоткрытого рта вырывается раскатистое:
– Р-р-р…
Сверкают острые зубы. Глядя мутно, качаясь, мужик хватается за неподвижную фигуру, обретает устойчивость и с трудом фокусируется на Грете, но напротив него стоит уже далеко не Грета…
