Глория бросается ей в лицо. Растопыренные перепончатые лапы с остриями когтей врезаются в щёку, и ножницы, просвистевшие в миллиметре от живота, чуть не вспарывают его.
– А-а-а! – Соня откидывает их прочь. Исполосованная рука горит огнём. – С ума сошла?
– Это ты сходишь! М-м-марш на улицу! – злобно шипит та, отпрыгнув и плотно прижав к затылку уши.
Прыжок! Взвизгнув, Соня ловит её в полёте, порывисто заваливает на кровать и исступлённо душит:
– Кошки не говорят, ясно тебе? Ясно?
Та хрипит, раздирает ей руки:
– Пу-ти! Пу-ти!
В дверь снова стучат. Соня швыряет Глорию в угол:
– Чокнутая… Ты чокнутая!
Та забивается в угол, злобно откашливается и группируется в комок, собираясь решительно атаковать – снова и снова. Чёртова, упрямая кошка!
– Оденься, – шипит она, – и дуй на улицу… Размутировалась тут, етишкина жисть…
Из-за двери доносится громкое:
– Соня? Ты дома? Открой! – голос Зойкин.
Соня суетливо впрыгивает в платье, не сразу попадая в него окровавленными руками и путаясь в складках. Кричит:
– Чокнутая на всю кошачью голову!
Она выскакивает в коридор, где врезается в тощее тело соседки, – та отлетает в противоположную стену, – и суетливо запирает за собой дверь. Вытянув шею, Зойка пялится на горящие алым волосы, исполосованные руки и что-то удивлённо спрашивает, но её голос заглушается невесть откуда взявшимся рёвом реактивного самолёта, блеющим стадом овец, пугающим вороньим граем, какой бывает на кладбищах, – и всё это тонет в гудении тучи навозных мух.
Соня бросается прочь. Перепрыгивая через ступеньки, она транзитом пролетает по лестнице и вываливается на шумную улицу. Мир закручивается воронкой. Где-то там дальше, за переездом находится район с новостройками. Запретная зона. В какой стороне? Где?
Машины едут, суетливо толкаются люди.
– Может, уйдёшь с дороги, а? – раздражённо ворчит мужик, прущий по тротуару.
За изгородью находится маленькая церковь с изумрудными куполами. В проёме пристройки-звонницы мелькает фигурка дьякона, – он дёргает за верёвки, рождая незатейливый перезвон. Какая-то бабка проезжает по Сониным ногам колёсиками тележки, на бегу суетливо перекрестившись на звук колоколов:
– Господи, помилуй. Господи, помилуй.
Соня стоит истуканом.
– Тебе нужна Вида, детка, – говорит Глор. – Это в другой стороне. По-вер-нись, – нестройный трезвон колоколов заглушает её.
Соня протискивается сквозь калитку и попадает в уютный церковный дворик. У тропинки бесформенной тушей восседает смуглая женщина с обесцвеченными волосами, и толпятся разновозрастные чумазые цыганята, которые во мгновение ока окружают Соню, тыкают ей в живот пластиковыми стаканчиками и навязчиво дёргают за подол:
– Дай, дай, дай, дай!
– И тут вы!
Она решительно бросается к храму, несколько шагов протащив на себе орущих детей и проигнорировав двух, сидящих на земле мужиков-попрошаек с раздутыми от пьянства носами.
Позади грязно ругается женщина, мужики беззлобно плюются.
Внутри собора тихо, потрескивают свечи, трепетно горят огоньки, густо пахнет ладаном, и Соня с облегчением опускается на скамью. Поднимает глаза. Перед ней на стене висит скульптура: крест с приколоченным к нему человеком. Бурыми ручейками струится нарисованная кровь. Соня всматривается в измождённое лицо распятого и думает, что это, наверное, очень больно, когда руки пробивают гвоздями.
Прихожане медленно обходят собор, прикладываются к иконам, отдельные низко кланяются, кончиками пальцев доставая до пола.
– Платок одень, – слышится ворчливое сбоку. – Совсем правил не знают, а всё туда же! – суровая бабка пялится на алые волосы Сони и яростно сотрясает палкой.
– Я ещё и без трусов, – зло парирует Соня и отворачивается.
Бабка, истово крестясь и бубня «Господипрости, Господипрости», пятится задом к выходу, скрывается за массивными дверьми.
Соня задирает голову кверху, чтобы непрошенные слёзы всосались обратно, внутрь. Успокоения не приходит. К ней подсаживается старушка – с пергаментной кожей, сгорбленная и седая, как лунь; прядки волос выбиваются из-под белого платочка, отороченного тонким кружевцем.
– Бог терпел и нам велел! – бормочет она, с благоговением указывая на распятие. – Спасение наше – через мучения, через боль.
Соня вскакивает:
– Я не хочу больше страдать, ясно Вам? – её голос разносится многоголосым эхом. – Хватит с меня! Хватит!
Старушка хватает её за запястье, пытаясь усадить обратно на лавку, но Соня стряхивает с себя цепкие руки.
– Не трогайте меня! – верещит уже истерически.
– Нельзя тут кричать, – увещевает старушка испуганно. – Тут Храм Божий.
– Идите вы к чёрту, ясно? – кричит Соня, потрясая кулаками. – К чёрту идите все!
– Бесы… Бесы… – шепчутся вокруг. Кто-то шипит: – Ведьма!
Люди толпятся, давят взглядами, заматывают круговоротом лиц. Свечи трещат, точно петарды. Запах горелой серы и палёных волос распространяется в воздухе. Незаметно, странным образом Соня оказывается на улице, и большие двери захлопываются за её спиной.
Мир закручивается удушающим смерчем, и Соня полностью теряет ориентацию в пространстве – в какой стороне что? Где общежитие? Где новостройки? Где, наконец, пещера?