В это время, ничтоже сумняшеся, волоча тяжёлый пакет с продуктами, из магазина возвращается тётушка. Озабоченно изучив щеколду, оторванную на калитке, она шагает во дворик, и тут её накрывает гулом – оглушительным, точно взрыв. Тётка дёргается, бухается на карачки, – от рывка у пакета отрывается ручка, так что из груды выпавшего содержимого к петуниям бодро выкатывается краснощёкое яблоко. Здание гостиницы вздрагивает, сайдинг скрежещет, и с крыши летят черепичные плитки.
Вслед за этим из окна злополучного номера, выкрошив стёкла, торпедой вылетает грузное тело, с хрустом плюхается оземь и, пробороздив песок, останавливается посреди двора.
Из раскуроченной рамы высовывается синяя драконья морда, которая звонко клацает зубами, рычит и прячется за занавески.
Тётушка, вскрикнув, закатывает глаза и оседает в белесую пыль.
Город, окутанный удушающим августом, Соню встречает плохо. Ехать пришлось на перекладных, и остаток пути от трассы до общаги она шла пешком. Спина разболелась. Сильно натёрло ноги.
Переступив порог своей комнатки, Соня роняет неподъёмный рюкзак и опускается на пол. Со всех сторон давят узкие стены. Она ныряет в карман балахона и натыкается на ракушки, набранные у моря, – те хрустят, перекатываясь под пальцами. По центру коврика деловито бежит таракан, и Соня, увидев его, ноет, запрокидывает голову, закрывает глаза.
– Зачем мы тут? Пошли к Виде! – говорит ей Глор, возникая из пустоты.
– Да-да, – отвечает Соня. – Я только под душ. И сразу…
Она снимает с шеи ключик – бездумно и зря, – уходит в душ, и по возвращении, съев таблетку, падает на кровать, забывается долгим сном.
…А на завтра ноги несут её на другой конец города, где новостройки и тот самый дом у супермаркета.
– С ума сошла? Зачем тебе? – Глория чуть не плачет, всячески путается в ногах. – Сонь, ну пожалуйста, не ходи! Послушайся в кои-то веки! Не ходи!
– Мне надо. Пусти. Мне надо, – упрямо твердит Соня, перешагивая через неё.
Они переходят железную дорогу.
– Чего тебе там надо? Тебе туда нельзя. Не ходи!
– Мне надо проверить… – конец фразы повисает в воздухе.
Несмотря на жаркий день Соню изрядно знобит.
– Прошу тебя, Сонечка. Прошу. Ну послушайся хотя бы однажды. Зачем же их сёрфить? Ты не готова, – слёзы текут ручьями по шоколадному лицу кошкодевы. – Да пойми же! Тебе нельзя туда! Нельзя!
Соня берёт её, тяжёлую, на руки, прижимает к себе, гладит по треугольным ушам:
– Всё будет хорошо. Вот увидишь. Со мной всё нормально.
Глор только всхлипывает:
– Ничего с тобой не нормально. Пойдём в пещеру. Пойдём?
– Конечно, пойдём. Я только одним глазком – и сразу.
– Не ходи, Сонь. Постой. Со-о-оня-я-я! – воет Глория.
Но вот и новостройки. Из-за угла появляется знакомый дом, покрытый белыми плитками. Соня опускается на ближайшую скамью и смотрит то на подъезд, то на дверь магазина.
Глория тыльной стороной лапы утирает слёзы, жидко высмаркивается в траву, передёргивает плечами и исчезает из виду.
В этот раз ждать не приходится. Из супермаркета выходит группка людей, над головами которых витает воздушный шарик, – он-то и привлекает внимание Сони. Розовое пятно на фоне её тревожности выглядит натуральным кощунством.
Шарик беспокойно рвётся ввысь, от хвостика тянется ленточка. Соня переводит взгляд ниже, на руку, которая держит его, и будто получает под дых: это он, мужчина, он самый, – торопливой походкой идёт к подъезду, и шарик крутится по оси, демонстрируя забавную рожицу котёнка и надпись: «Hello, Kitty». Недолго задержавшись у дверей, мужчина заходит внутрь, увлекая его за собой.
Соня с усилием отворачивается, встаёт и увечно шагает прочь. Сердце лупит толчками, отдавая в плечо. Между рёбрами будто вкручивают кривой саморез.
– Вот дерьмо, – звучит расстроенный голос Глор.
Соня заходится коротким истерическим смехом.
Пыльные улицы, пропитанные выхлопными газами машин, проглатывают её, топят в оглушающей, тошнотворной жаре, давят толпой людей – галдящей, потной. Память услужливо наслаивает, нанизывает на её реальность прошлое лето, и оно плавится, погружая в кипящую боль с головой.
– Hello, Kitty… – слёзы разъедают глаза, катятся, словно ртуть.
Соня продолжает смеяться – всплесками, по-дурацки.
Море кажется далёким, словно оно причудилось ей во сне, и уверение, что за хорошее надо платить, с удвоенной остротой и цинизмом окунает её в липкие объятия ледяного отчаяния.
Не помня как, она добирается до общаги. Педантично пересчитав ступеньки, поднимается на последний этаж и запирается в комнатке, которая из-за нагревающейся, как сковородка, крыши кипит жарой. Слёзы не останавливаются. Платье натирает воспалённую кожу грубой наждачкой, и Соня стаскивает его, кидает, – мятой тряпкой оно накрывает пузатый рюкзак.
Сама же валится на кровать.
– Они украли мой город.