Очертания комнаты делаются то резкими, то сливаются в мутную массу. В голове бензопилой завывает ветер – громко, протяжно. На пике тревожного визга дверь хлопает в стену, и в комнату вламывается табор цыган – без голубей, со свиньями. Чернявые лица мельтешат перед глазами; хрюканье и вонь заполоняют пространство.
Болезненно вскрикнув, Соня вскакивает и бросается на них, но те становятся только упрямее – балаганят, теснят её к стенке. Какое-то время, словно птица в силках, она бьётся, всплёскивая руками, но затем обмякает и, проскользив спиной по обоям, смиренно сползает на пол.
– Да чёрт с вами совсем. Делайте, что хотите.
И плачет, и смеётся, и устало ждёт.
Предсказуемо загадив коврик, процессия исчезает. Соня расчёсывает руки, сдирая кожу до ран. Те затягиваются на глазах, и она с особым рвением раздирает их снова и снова, бубня:
– Мне что-то не п-по себе. Мне нужно с кем-то п-поговорить.
В предчувствии надвигающейся беды она бросается к столу, хватает коробку с таблетками, выковыривает одну и кидает в рот. Таблетка размякает в кашицу такого знакомого, до омерзения вкуса, – этот вкус всегда сопровождал её в депресняках, и вот опять – тошнотворный, он.
Наступает тупое безразличие, – быстро подействовало, что и говорить, быстро.
Однотонность происходящего закручивает реальность воронкой, потолок надвигается сверху. Лампочка надувается шаром, давит на грудь стеклянной стенкой.
– Больно, – хнычет Соня, безуспешно отпихиваясь от очередной и такой реальной галлюцинации.
Комнату заполняет трупный запах, дышать становится нечем, и в голове рождается боль, отдающая в волосы невыносимой щекоткой. Каждая волосинка становится звенящей антенной, и любое движение головы превращается в пытку.
Соня нервно роется в стакане, набитом ручками. Находит одну, пишущую, двигает к себе пустую тетрадку, открывает её с начала. Читает написанное:
Она захлопывает тетрадь. Жадно дышит. Открывает опять. Выдирает лист, комкает, торопливо пишет на чистом, с первой строки:
На этом слове ручка перестаёт писать. Соня кидает её в стакан к остальным, выхватывает оттуда большие ножницы с острыми, как кинжал, лезвиями и бросается к зеркалу, взвизгнув от боли, вызванной резким движением головы.
– Детка! – вскрикивает Глория. – Суицид – это отстой!
Та пристально вглядывается в своё отражение: измученное лицо с заплаканными глазами, спутанные в косички лохматые дреды, плёнки сходящей кожи на лбу, облупленный нос. Её волосы на голове полыхают алым, источая светящийся кровью цвет. Она хватает их в пучок и, морщась, отстригает под самый корень. Бросает. И снова. И ещё. Волосы падают хлопьями на голые плечи, и она продолжает ожесточённо кромсать и отстригать остальное. Ножницы еле справляются.
У ног вырастает целый ворох. Соня запускает пальцы в свою новую, клочковатую причёску, давит на виски и качается, как заведённая, взад-вперёд.
– Я… чудовище… Чудовище…
В дверь осторожно стучат.
– Соня, – настороженно говорит Глория, – выйди на улицу.
– Чтобы встретить там их? – взвизгивает она. – Я не могу. Не могу, – давит меж рёбер дрожащими от напряжения пальцами, стискивая ножницы в руке.
– Выйди на улицу! Мы же хотели пойти в пещеру, Сонь! – кричит Глор, толкая её лапами и покусывая за лодыжки.
– Не ори на меня… Кошка…
– Выйди! На! Улицу! – не унимается та – шипит, выходит дыбом, и её хвост раздувается, словно ёршик.
– Не ори на меня! – Соня вскакивает так резво, что потолок улетучивается вверх, а лампочка сужается до нормальных размеров. – Оставьте меня в покое!
Потеряв равновесие, она оступается, валится на скомканную постель и пялится на бликующие лезвия ножниц. Там сидит её отражение, которое хищно щерится, зло усмехаясь:
– С меня хватит. Я достаточно наигралась. Жить или нет – теперь это мой выбор.
Прожилки вен беззащитно синеют под бугрящейся красной кожей, и Соня заносит ножницы для удара.