Доказательства вины. Белая ночь полностью

Мадригал Рейт приходится Томасу двоюродным братом, и внешность у него похожая: темные волосы, изящное бледное лицо. В общем, хорош собой, хотя и не настолько, конечно, как Томас. К сожалению, силой и скоростью он тоже не уступал Томасу; и если он стрелял хотя бы вполовину так хорошо, как Томас, не попасть в меня он не мог — с такого-то расстояния.

И он не промахнулся.

Заговор, который я наложил на свой плащ, не раз и не два сослужил мне добрую службу. Он защищал меня от когтей, клювов и клыков, даже от осколков битого стекла спас однажды. Он смягчал силу удара самых разнообразных предметов, как тупых, так и острых. В общем, он неоднократно спасал мне жизнь в потенциально опасных для здоровья ситуациях. Но на такое я никак не рассчитывал.

Существует огромная разница между тем оружием, которым пользуются обычные чикагские громилы, и тем, что состоит на вооружении в армии. Боевые пули в стальной оболочке, в отличие от обычных, свинцовых, не плющатся. Они тяжелее, летят с большей скоростью, и энергия их целиком сконцентрирована в точке соприкосновения с целью — а это значит, что рассчитаны они не на то, чтобы, деформируясь или разлетаясь на осколки, причинять телу максимум повреждений, а на то, чтобы пробить насквозь все, что встретится на пути. Самый совершенный бронежилет почти бесполезен, когда огонь ведется из армейского стрелкового оружия, тем более когда дистанция стрельбы составляет всего десять футов.

Пули ударили в меня не серией отдельных попаданий, как я ожидал, а одним непрерывным шквалом грохота, давления и боли. Мир пошел кругом. Я кубарем покатился по трескающемуся льду. Солнце обнаружило просвет в клубах дыма и било мне в глаза. На меня волной накатила тошнота, а этот чертов свет в глаза сделался просто невыносимым. Я вдруг разом лишился сил и, хотя понимал, что должен сделать что-то важное, никак не мог вспомнить, что именно.

…Если бы не этот чертов свет, продолжавший жечь мне глаза…

–..Здесь было бы не так плохо, — буркнул я Рамиресу и прикрыл глаза рукой от жгучих лучей солнца в Нью-Мехико. — Каждое утро так и кажется, будто кто-то втыкает иголки мне в глаза.

Рамирес, одетый в армейские штаны с распродажи, свободную белую футболку, широкополую тропическую шляпу цвета хаки — одно поле пристегнуто, второе раздолбайски оттопыривается в сторону — и солнечные очки-ленту, отозвался своей обыкновенной белозубой улыбкой и тряхнул головой:

— Ради бога, Гарри, кто мешал тебе захватить очки?

— Не люблю очки, — признался я. — Какие-то совершенно посторонние штуковины на глазах… они меня раздражают.

— Что тебя больше раздражает — очки или перспектива ослепнуть? — поинтересовался Рамирес.

Глаза немного привыкли к свету, и я опустил руку; сильно прищурившись, солнце уже можно было терпеть.

— Заткнись, Карлос.

— Кто у нас сегодня самый ворчливый чародей? — произнес Карлос тоном, каким разговаривают обычно с любимой собакой.

— Будь ты всего на пару лет старше, и с такого количество пива на сон грядущий у тебя тоже башка затрещит. — Я добавил про себя еще несколько ругательств, мотнул головой и взял себя в руки, стараясь выглядеть таким, каким представляют себе опытного чародея, то бишь перестал хныкать. Хмурый вид, правда, никуда не делся. — Кто у нас сегодня?

Рамирес достал из кармана записную книжку и полистал ее.

— Ужасная Двойня, — ответил он. — Близняшки Трейлмен.

— Ты шутишь. Им же еще двенадцати не исполнилось.

— Шестнадцать, — возразил Рамирес.

— Двенадцать, шестнадцать, — проворчал я. — Один фиг, дети.

Улыбка Рамиреса померкла.

— Им некогда быть детьми, дружище. У них талант заклинателей, поэтому они нам нужны.

— Шестнадцать, — повторил я. — Адские погремушки! Ладно, давай сначала позавтракаем.

Мы с Рамиресом отправились в столовую. Место, которое Люччо выбрала для обучения будущих Стражей основам боевой магии, некогда являлось городком, выросшим в одночасье во время рудного бума и так же в одночасье вымершим, когда жила медной руды, вызвавшей его к жизни, иссякла. Располагался он довольно высоко в горах, и, хотя Альбукерке лежал меньше чем в сотне миль к юго-востоку от нас, мы могли бы с таким же успехом разбить лагерь на поверхности Луны. О цивилизации здесь не напоминало ничего, кроме нас самих, обветшалых останков города и таких же обветшалых останков шахты на горе над ним.

Мы с Рамиресом проталкивали в качестве названия этого места Кэмп-Бубум — во-первых, в память о том буме, из-за которого возник город, а во-вторых, с учетом того, что в магии, которой мы здесь обучали, тоже хватало всяких разных «бум» и «бабах». Люччо наложила на эту идею вето; правда, нас подслушал кто-то из учеников, так что к вечеру второго дня это место иначе чем Кэмп-Бубум уже не называли, как бы ни морщились при этом некоторые старшие товарищи.