«А почему, собственно, слишком поздно? – продолжал рассуждать Хенк. – Я еще не так стар и вполне мог ошибиться в своем прогнозе. Да, я беден, как церковная крыса, но ведь и Юн Рикард еще совсем недавно был небогат. Жена моя в последнее время была со мной холодна и неприветлива. Но если я смогу зарабатывать больше денег и буду носить шубу, она наверняка снова меня полюбит. Кажется, она стала больше благоволить Юну с тех пор, как он обзавелся шубой. В молодости она определенно была в него немного влюблена, но он к ней не посватался; Юн говорил направо и налево, что если когда-нибудь и женится, то минимум на десяти тысячах годового дохода. А я посватался, и Эллен, которая выросла в бедной семье, с радостью приняла мое предложение. Не думаю, что она меня полюбила, нет, я не смог бы очаровать ее, даже если б хотел. А я и не хотел; мне ли мечтать о любви? Такого со мной не бывало с тех пор, как в шестнадцать лет я влюбился, впервые услышав Арнольдсон[39] в «Фаусте». Но я уверен, что в первое время после женитьбы супруга питала ко мне симпатию, я это чувствовал. Так почему бы не вернуть ее расположение? Поначалу она гадко отзывалась о Юне всякий раз, как мы его встречали. Но потом он открыл свое предприятие, стал приглашать нас в театр и завел себе шубу. Так что супруга со временем попривыкла и перестала отпускать колкие замечания».
Перед ужином Хенку нужно было уладить еще несколько дел. В шесть часов он вернулся домой, груженный подарками. Левое плечо ныло, но в остальном ничто, кроме шубы, не напоминало об утреннем происшествии.
«Посмотрим, что скажет женушка, когда увидит меня в шубе», – говорил Хенк самому себе.
В прихожей было темно, лампу зажигали, только когда приходили гости.
«А вот и ее шаги в гостиной, – подумал Хенк. – Поступь у нее легкая, как у птички. Удивительно, но на сердце до сих пор становится тепло, как только слышу через стенку ее шаги».
Доктор Хенк был прав в своих предположениях: придя в шубе, он был встречен супругой куда любезнее, чем обычно. Она тесно прижалась к нему в темноте, обвила шею руками и поцеловала страстно и нежно. А затем, уткнувшись лицом в шубу, шепнула:
– Густав еще не пришел.
– Как же, – ответил доктор Хенк дрогнувшим голосом, гладя ее по голове. – Он уже дома.
В кабинете доктора Хенка ярко горел камин. На столе стояли вода и виски.
Растянувшись в большом кожаном кресле, управляющий директор Рикард курил сигару. Доктор Хенк съежился в углу дивана. В приоткрытую дверь было видно, как в зале фру Хенк с детьми зажигают свечи на елке.
Ужин прошел в молчании. Только дети щебетали без умолку и радовались жизни.
– Что-то ты все молчишь, старина, – сказал Рикард. – Думаешь о рваном пальто?
– Нет, – ответил Хенк. – Скорее о шубе.
Немного помолчав, он продолжил:
– И кое о чем еще. Думаю, мы в последний раз празднуем Рождество вместе. Я врач и знаю, что мне недолго осталось. Это не подлежит сомнению. Поэтому хочу поблагодарить тебя за твое великодушие ко мне и моей супруге.
– Не придумывай, ты наверняка ошибаешься, – пробормотал Рикард, отводя глаза.
– Нет, – ответил Хенк, – не ошибаюсь. И спасибо, что одолжил свою шубу. Она принесла мне последние счастливые мгновения жизни.
Ездил я как-то за границу. Видел реки, холмы и горы, не похожие не наши. А также многие города, и в том числе Париж.
Париж – оживленный и красивый город. Мужчины в нем любезны и обходительны, не считая извозчиков. А женщины прекрасны и алчны. Высота Эйфелевой башни составляет три сотни метров, а что до высоты загородок вокруг общественных приспособлений для нужд, то она сильно уступает нашим. Омнибусы подобны огромным домам и обыкновенно бывают запряжены тремя белыми лошадьми; но прокатиться ни в одном таком невозможно, ибо в каждом полно народу. Однажды вечером подобный омнибус едва не переехал меня на бульваре, но в последнюю секунду я спасся на рефюже под огромным дуговым фонарем[40]. На том же бетонном островке стоял кюре в длинной черной сутане и широкополой шляпе с низкой тульей; также у него имелся хлопчатый зонтик под мышкой. Видеть его лица я не мог, поскольку оно целиком и полностью затенялось шляпою.
– Вам повезло, сударь, – любезно заметил кюре.
– Да, сударь, – ответил я.
Он стоял и ждал, как и я, возможности перейти на противоположный тротуар. Омнибусы и пролетки катили мимо непрерывной чередой, которой, казалось, не будет конца, а кругом орали уличные мальчишки, надсаживая свои несчастные легкие:
– La Presse! V'la la Presse![41]
Стоя в ожидании, я выбросил сигарету и достал портсигар, чтобы зажечь другую. Я стоял и курил ее; когда же мне показалось, что она докурена, я отшвырнул ее прочь. И вообразите: тотчас бледный и чумазый сорванец юркнул под колеса омнибуса, где чувствовал себя вольготно, точно лисица в чаще леса, поднял окурок, сунул в рот и закурил. И продолжил свое шествие по бульварам чуть веселее и счастливее, чем прежде, держа сигаретный окурок в зубах, пачку газет под мышкой и вопя: