– Когда она получила?.. Я хотела сказать: когда ее отключили?..
– Когда экстубировали? Вчера вечером. А сегодня она настолько хорошо себя почувствовала, что мы удовлетворили ее просьбу посетить церковь. С сопровождением, разумеется.
– Вы что, мать вашу, издеваетесь?! Она попросила отвести ее в церковь?! – рявкнула я первое, что пришло мне в голову. Видимо, сказался пульсирующий внутри адреналин.
От удивления медсестра разинула рот.
– Давайте я попробую еще раз. – Я изобразила на лице смущенную улыбку, чтобы хоть чуть-чуть походить на растерянную дочь, а не на полную засранку. – Не могли бы вы объяснить, как пройти в часовню?
– По коридору, по которому вы пришли, а затем на первый этаж. Там вы услышите орган…
Медсестра еще что-то говорила, а я уже мчалась по коридорам больницы, которые шумели, как казино в Вегасе, – только звуки издавали кардиомониторы и дыхательные аппараты, а не игральные автоматы. К счастью, везде были указатели, потому что я не запомнила ничего из объяснений медсестры. А в голове билась только одна мысль: «Слава богу, что тело мамы не лежит на столе в ожидании, пока ее органы заберут для донорства».
О, радости возбужденного мозга!
Часовня была прямо как настоящая: деревянные балки, витражи, ряды скамей – все такое миниатюрное, включая дверь. Я бы, наверное, проскочила мимо, если бы не услышала звуки крошечного органа, издающего звуки без какого-либо ритма.
Я обшарила глазами все помещение, ощущая, как сердце стучит чуть ли не в горле. И тут я ее увидела. Мама! Почувствовав огромное облегчение, я издала неконтролируемый всхлип. Мысленно поблагодарила орган, который заглушил мои рыдания.
Сдержав слезы и стараясь замедлить дыхание, я на цыпочках прокралась вдоль задней стены к последней скамье, с которой мама как раз собиралась встать. Мне бросилось в глаза, что она выглядит старой и больной – наложенный на лицо макияж не мог скрыть ее бледности. Пока она с видимым трудом поднималась на ноги, я подошла к ней и опустилась рядом. Я накрыла ее руку своей и постаралась выглядеть безмятежной, но у меня вырвался вздох, как у ныряльщика после глубокого погружения. Я никак не могла избавиться от плохих предчувствий: все вроде бы было нормально, но что нас ждет впереди…
– Ты напугала меня до смерти, мама, – прошептала я, когда органист грянул «Как велик ты, Боже»[47]. Очевидно, песни Элвиса будут преследовать меня повсюду! – Мне кажется, Иисус простил бы тебя, если бы ты не пришла сегодня к нему на свидание? – Мои слова прозвучали громче, чем я ожидала, и мужчина, сидевший перед нами, оглянулся и кинул на нас неодобрительный взгляд.
Мама похлопала меня по руке и продолжила петь, пока не началась музыкальная интермедия.
– Учитывая, что я чуть не умерла, не стоило мне пропускать… – Мама даже не старалась говорить тихо, а когда рассерженный мужчина снова посмотрел на нас, игриво ему подмигнула. – Медсестра обещала, что объяснит тебе, как меня найти.
– Когда я увидела твою пустую кровать, я чуть в штаны не наложила, – сказав это, я перекрестилась.
Мама засмеялась, а потом продолжила петь десятый, кажется, стих.
Приглядевшись повнимательнее, я заметила, что мама сменила больничный халат на повседневную одежду и выглядела… в высшей степени нормально. Никаких расклешенных брюк с блестками и туфель на платформе. Никаких откровенных топов и больших браслетов, которые звенели на запястье, как рождественские колокольчики. Если бы не черный парик, сидящий на ее голове немного набекрень, я бы ее, наверное, и не узнала.
– Ты в порядке? Что на тебе надето? – воскликнула я, не сумев скрыть своего удивления.
– Я больше не могла оставаться в том ужасном халате.
– Да дело не в халате, а в этом. – И я показала на ее одежду.
– Забытые вещи.
– Фу.
– Если в течение тридцати дней вещи не забирают, то их стирают и складывают в бутик-шкаф, из которого пациенты при необходимости могут брать одежду.
– Но у тебя в комнате стоит чемодан! А эти вещи предназначены, наверное, для неимущих?
– Конечно, я видела свой чемодан! Но мои наряды такие… вызывающие. Мне показалось, что они не подходят для больничной церкви.
Она была права. Ее одежда смотрелась бы вызывающе в церкви, любой церкви. Даже в каком-нибудь хипповом унитарианском заведении в центре Сан-Франциско, где с алтаря выступают рок-группы.
– Кроме того, я подумала, что пришло время перемен, раз уж все вокруг, похоже, меняется. Как тебе? – Она провела руками по простой белой блузке и черным брюкам. Остальные ее слова, на мое счастье, потонули в громких звуках органной музыки.
– Думаю, более важный вопрос: нравится ли тебе? – Я не могла вспомнить, когда в последний раз видела ее в чем-то настолько простом. Она была похожа на официантку.
– Теперь ты вряд ли будешь против того, чтобы появляться со мной на людях. – Последние слова мама проговорила, почти не разжимая губ, пристально глядя на пастора.
– Дело не в этом, мама. Правда.
– Нельзя лгать в церкви! Ты же знаешь, Грейс Луиза. – Она повернулась ко мне с широкой улыбкой на лице.
Пение прекратилось, и пастор велел нам сесть, пока орган продолжал играть.
