Благодаря АОСМУ я снова встретился с другими детьми из «Нава Дживана». Главная моя подружка, Асра, жила с семьей в стоящем на берегу реки Барвон поселке Уинчелси штата Виктория, мы регулярно созванивались. Через год после моего приезда мы все собрались в Мельбурне вместе с еще двумя мальчиками, усыновленными в Австралию, Абдулой и Мусой, и пошли в зоопарк. Меня переполняла радость от встречи со старыми знакомыми, мы наперебой рассказывали, как нам жилось теперь, и вспоминали, как вместе жили в детском доме. Там не было так уж плохо, но не думаю, что кто-то хотел бы туда вернуться. Кажется, они были счастливы не меньше моего.
В тот же год в Хобарт прилетела сама миссис Суд, она сопровождала новую девочку, Ашу. Я помнил ее по детскому дому. Я был так рад снова увидеть миссис Суд – она хорошо о нас заботилась, и с тех пор, как я потерялся, до отъезда из Индии ни с кем у меня, пожалуй, не было таких теплых и доверительных отношений, как с ней. Надеюсь, что ей тоже было приятно увидеть, как хорошо жили ее бывшие подопечные. Миссис Суд часто приходилось иметь дело с искалеченными душами, но я всегда считал, что и удовлетворение от работы должно было быть у нее большим. Возможно, не все усыновления проходили так же гладко, как мое, но даже редкие встречи с детьми, которые обрели новые семьи благодаря ей, должны были придавать миссис Суд силы для дальнейшей работы.
Когда мне было десять, родители усыновили еще одного ребенка из Индии. Мне понравилась мысль о появлении сестренки или братишки. Думаю, из оставшихся в Индии я больше всего скучал по сестре, причем так, что даже, когда меня спрашивали, чего я хочу на Рождество, иногда отвечал: «Снова быть с Шекилой». Конечно, я и по матери очень скучал, но ведь моя австралийская мама старалась мне дать все материнское тепло, а уж об отцовской заботе я раньше и не мечтал. Да, родную мать они не могли заменить, но они восполняли потерю, как только могли. А вот брата или сестры мне и правда не хватало, тем более что подолгу не видеть никого из родителей я давно уже привык.
Но о Шекиле заботился лично я. К ней я чувствовал самую большую привязанность из всех в семье, ее чаще всего вспоминал. По словам мамы, я иногда говорил, что мне стыдно за то, что присматривал за ней не так хорошо, как мог бы. Возможно, я думал тогда о той самой ночи, когда мы с Гудду ушли.
Когда родители в первый раз подали заявку на усыновление, они не указывали в ней никаких пожеланий по поводу пола ребенка. Они бы обрадовались любому малышу, ищущему дом, так я к ним и попал. И во второй раз поступили точно так же. К нам могли прислать маленькую девочку или мальчика постарше меня, но в итоге приехал ставший мне младшим братом Мантош.
Я не расстроился, что сестры у меня не появилось, – здорово уже то, что теперь было с кем играть дома.
Ожидая, что Мантош наверняка будет таким же тихим и застенчивым, как я, решил, что мог бы помочь ему вписаться в новую жизнь. И мне будет, о ком заботиться.
Но мы с Мантошем оказались очень разными, отчасти потому что все люди разные, а отчасти потому что наши жизненные пути в Индии оказались не похожи. Одна из причин, почему для усыновления ребенка, особенно ребенка из-за границы, людям требуется недюжинная смелость, заключается в том, что приемные дети часто несут тяжелый груз прошлого, из-за которого им сложнее притереться к новой жизни, их сложнее понять и им труднее помочь. По крайней мере поначалу Мантош был крикливым и непослушным. Я хотел угодить – он бунтовал.
Объединяло нас то, что о происхождении Мантоша тоже было многое неизвестно. Он также рос в бедности, не ходил в школу, не мог точно сказать, где и когда родился. К нам он приехал в возрасте девяти лет без свидетельства о рождении, медкарты и каких-либо данных о семье. Его день рождения отмечали 30 ноября – день, когда он приземлился в Австралии. Как и в моем случае, он будто с неба свалился, но, на его счастье, свалился в любящую семью Брайерли в Хобарте.
Сейчас мы знаем о нем следующее: Мантош родился в Калькутте или где-то в окрестностях, родной язык – бенгальский. Мама сбежала от насилия в семье, а его бросила, так что мальчика отправили жить к и без того хилой бабушке. Но она и о себе уже не могла толком заботиться, не говоря уже о маленьком ребенке, и потому передала на попечение государства. Так Мантош и оказался в ИОПУ и фонде миссис Суд, как и я в свое время. По закону сироты могли жить в детском доме два месяца, пока Общество разыскивало их семьи или вело процедуру усыновления. Миссис Суд обрадовалась возможности передать его супругам Брайерли и тому, что мы станем братьями.
