Мы продвигались дальше на северо-восток, и пейзаж за окном совпадал с воспоминаниями: равнинный, пыльный и будто бы ни конца ни края ему не будет, хотя в этот раз я уже приметил некоторые особенности и характерные черты местности: безбрежные хлопковые и пшеничные поля, поливные культуры и кустарники перца чили, которые настолько были увешаны плодами, что издали казались красными. И конечно, по обыкновению, там бродили коровы, козы, ослы, лошади, свиньи и собаки. Комбайнеры работали бок о бок с запряженными в телеги волами, а крестьяне вручную собирали сено в стога. Мы проезжали деревеньки с крошечными лачугами из оштукатуренного кирпича, выкрашенными в пастельные тона: бледно-розовый, патиновый и сизый. Старые крыши с терракотовой черепицей, казалось, в любой момент могли рухнуть. Еще мы проезжали полустанки, покрашенные в обычные для индийских железных дорог кирпично-красный, белый и желтый цвета. Наверняка некоторые из этих полустанков я видел, когда носился по вагону и молился, чтобы поезд остановился на одном из них. Интересно, поднял ли кто-нибудь из работающих на полях голову и увидел ли искаженное страхом детское личико в окне?
Думая о Калькутте, я понял, что во мне больше любопытства, чем напряжения. Хотя многие ее места связаны с моими воспоминаниями, я в каком-то смысле окажусь там впервые. Я потерялся в Калькутте, но теперь возвращаюсь. Мы с городом оба изменились, и хотелось понять, насколько.
Пока я так размышлял, стали опускаться сумерки, и к тому времени как я убрал складное сиденье и достал постельное белье из бумажного свертка Индийских железных дорог, стало совсем темно. Я улегся на койку, с которой оказалось видно окно: на скорости мелькали всполохи подсвеченных храмов, светоотражающих огней велосипедистов и света в окнах домов.
Тряска и качание поезда навевали на меня умиротворение. Я расслабленно лежал на полке под его вибрации и бормотание на разных языках, которые казались знакомыми, но которых я не понимал. Днем я поболтал с любопытным мальчишкой лет десяти из соседнего открытого купе. Ему не терпелось испытать на мне свой школьный английский:
– Как тебя зовут? Откуда ты?
Несмотря на мою внешность, он, похоже, догадался, что я не местный, – наверное, выдала одежда или то, что я не вступал в беседы ни на хинди, ни на бенгали. Когда я сказал, что из Австралии, мальчик тут же вспомнил звезду крикета Шейна Уорна. Мы немного поговорили об игре, и он спросил:
– А жена у тебя есть?
Услышав отрицательный ответ, он мне посочувствовал.
– Расскажи о семье! – попросил он. Я ненадолго задумался.
– Моя семья живет на острове Тасмания, но у меня есть семья и здесь, в Кхандве, в штате Мадхья-Прадеш, – сказал я наконец.
Мальчику такого ответа оказалось достаточно, и я почувствовал, что теперь его достаточно и мне.
Утром следующего дня мы уже подъезжали к Калькутте. Из своего окна я видел, как сходились множество путей, а еще многие бежали параллельно нам к вокзалу Хаоры. Наверное, в детстве я проезжал по некоторым из них, но как знать? Видимо, я никогда не попадал на те, что уводили далеко от западной части города. А путям числа не было, казалось, по ним можно было ехать в любом направлении. Стало ясно, что, просто перебирая их, я бы никогда домой не попал.
Пересекая шоссе и дороги, где за шлагбаумами нам дружно сигналили грузовики, машины и моторикши, поезд как будто стал набирать скорость. Еще немного, и мы въедем в один из крупнейших городов мира с населением в 15–20 миллионов. Когда поезд стал замедлять ход у величественного вокзала Хаоры из красного кирпича, на часах было двадцать минут пополудни – дорога от Бурханпура заняла ровно тридцать часов. Когда мы поравнялись с платформой и остановились, воспоминания стали оживать. Я вернулся.
Сойдя с поезда, минуту-другую стоял посреди забитого людьми крытого перрона. Людской поток обтекал меня со всех сторон, совсем как тогда. Но теперь меня обходили, как и всякого взрослого на пути, а двадцать пять лет назад я звал на помощь, но никто меня даже не замечал. С одной стороны, мне казалось, что среди всего этого столпотворения не нашлось ни одного человека, который бы захотел потратить время на помощь потерявшемуся ребенку. С другой – я сам не знал, можно ли было на что-то рассчитывать: при такой скученности люди обезличиваются, становятся невидимыми. С чего бы во всем этом рое кто-то обратил внимание на испуганного ребенка? А если бы кто-то и остановился, насколько бы у него хватило терпения слушать невнятный лепет о месте, о котором он никогда не слышал?
Само здание вокзала выглядело до боли знакомым. Здесь и вблизи него я спал, попрошайничал и неделями тщетно ездил на электричках в попытках уехать домой. В самый тяжелый период жизни вокзал послужил мне домом. А теперь это просто вокзал, пусть и очень большой и даже более людный, чем в те времена. Надолго я здесь задерживаться не стал – теперь-то нужды не было.
