Потом он смотрел вместе со мной, как шарик ртути вращается в своей стеклянной тюрьме, то разбиваясь на крошечные металлические капли, то собираясь обратно. А я терла его пальцы спиртом, чтобы смыть с них корявые чернильные линии знаков.
Мы сидели еще долго, и выяснилось вдруг, что Арден умеет не столько даже петь, сколько мелодично что-то мурлыкать себе под нос. Когда знаки были стерты и я продолжала гладить его руки, он ткнулся носом мне в плечо и затарахтел, как большой ласковый кот.
Я потрепала его за ухом, а потом спохватилась:
– Ты все еще меня чуешь?
– Нет, – удивился он, – с чего бы?
И я, расслабившись, позволила ему увлечь себя в объятия.
На ужин не пошли; вместо этого Арден притащил откуда-то мешок со слегка побитыми колечками песочного печенья, а я заварила прямо в граненых стаканах чай, добавив в него пахучих трав из артефакторного запаса. Стаканы оказались ужасно горячие, подстаканников не было, и Арден мужественно перенес их в полотенце и поставил под окно, чтобы остудить; потом мы предсказуемо о них забыли и чай пили в итоге холодным, покрывшимся маслянистой пленочкой.
Потом целовались, конечно: пьяными, долгими поцелуями, в которых забывается и тонет вся ерунда об обычной жизни и каких-то там расследованиях. Он вжимал меня в себя с силой, почти до треска в ребрах, и это было ужасно приятно; я, расшалившись, высоко закатала рукава его рубашки и изучала пальцами линии заклинательских татуировок.
Он вздрогнул, когда я щекочущим движением прошлась по внутренней стороне плеча. Поцеловал мочку уха, потом чувствительную точку у основания челюсти, впился влажными губами в шею, дернул пуговицы, – прикосновение к ключицам оказалось неожиданно острым, горячим.
Меня чуть качнуло, и мы как-то вдруг оказались на застеленной кровати, причем Арден полулежал на спине, опершись локтями, а я почти сидела на нем сверху. Смутившись, я завозилась, сползла в сторону; Арден повернулся на бок и снова притянул к себе.
Это очень странно – находиться с другим человеком так близко. Стоя это не ощущалось так сильно; обниматься стоя – это почти как если бы мы с трудом затолкались в переполненный трамвай. А в том, чтобы лежать вот так, рядом, было что-то другое, темное, интимное.
Я крепко зажмурилась, но стало еще хуже, потому что Арден сразу же жадно поцеловал мои губы.
Какое-то время я плавала в этом мареве, неуверенно сжимая его рубашку; потом пробежала пальцами вдоль пуговиц, по линии брюк, с щелчком отцепила от пояса клипсу подтяжки. Нашарила вторую, но она не поддавалась: пришлось отвлечься от поцелуев, всмотреться в застежку и помочь себе второй рукой.
Арден шепнул:
– Ты хочешь?
У меня покраснели уши, и я еще увлеченнее занялась рукавами. Сперва раскатать всю ту ткань, что я до этого так неаккуратно вздернула наверх, потом высвободить полы из штанов, затем расстегнуть…
Какие-то другие ответы, похоже, не требовались, потому что Арден занялся симметричным: выпутал меня из моей рубашки, высвободил грудь из тесного плена чашек, бережно тронул чуткие напряженные соски.
Я вздрогнула всем телом, уткнулась носом ему в основание шеи и сказала тихо:
– Честно говоря, у меня никогда никого не было.
Говорить об этом было ужасно неловко (хотя, право слово, какая может быть неловкость, когда чужие руки уже почти у тебя в трусах?). Что-то внутри меня никак не могло понять, станет ли Арден смеяться или радоваться, и обе эти возможности неприятно сжимали горло.
Он чмокнул меня в макушку и шумно выдохнул.
– Честно говоря, у меня тоже.
