Так бывает, говорят, на пороге мировых потрясений, когда невидимый мир, в котором лежат наши дороги, вдруг накреняется и встает на дыбы. Ты идешь, как привык; ты шагаешь своими путями; ты выбираешь изо всех сил, и бежишь, и борешься, и рубишь, стиснув зубы, вымахавшую по плечи крапиву, – но что ни делай, как ни старайся, никакие пути не ведут туда, где тебе понравится.
Так бывает, говорят, и в обычные времена, безо всякой большой драмы. Мир велик, вселенная огромна, и с каждым днем она расширяется. Ты проходишь огромные расстояния по изменчивым дорогам, и лишь от тебя и вросшего в тебя пути зависит, где ты окажешься, – и вместе с тем есть места, в которые никак нельзя попасть.
Есть места, в которые не ведет никакая дорога. Есть места, которых вовсе не существует. Есть, в конце концов, навсегда закрытое, навсегда недоступное прошлое, но есть и сотни вариантов будущего, которые никак больше не могут сбыться; но хуже того – ты никогда не можешь отличить возможное от невозможного, существующее от несуществующего, достижимое от смешной детской мечты.
Все, что у тебя есть, – глупая вера, будто, выбирая между тропой через сухой ельник и мостом над молочной рекой, ты выбираешь между счастьем и несчастьем. Все, что у тебя есть на самом деле, это точка; это момент; это ощущение ветра на лице, пряный запах иголок, влажный речной дух и шанс хотя бы попробовать сделать правильно.
Где она, эта граница между виной, ответственностью и случайностью?
Это был не мой выбор. Это не я придумала, что артефакт может убивать зверей, не я вложила страшные
Но не значит ведь это, что я совсем ничего не могу?
И когда Арден заговорил вновь – о том, что меня никто не может заставить, – я только покачала головой.
– Ласки могли бы…
– Арден. Я и есть ласка, ты не забыл?
У него были больные глаза, и в них плескался дремучий, ядовитый страх.
По правде говоря, мне не предлагали ничего особенно опасного; я была так, деталью сложного плана, запасным предохранителем в отлаженной системе.
Огиц кишел полицейскими, и, хотя Охота считается не гражданским делом, а мистерией, Летлима распорядилась проводить в несколько этапов досмотры еще на подходе к храму. Весь следующий день резиденция стояла на ушах, и внизу гремело – это артефакторы расконсервировали в бункере охранные системы, заточенные под разрушение маскировочных чар самого разного профиля.
В самом храме, в тени гобеленов, должны были дежурить лисы, и Арден на правах обладателя феноменального нюха записался в этот отряд; даже Летлима не смогла ему запретить.
Наконец, есть ровно одно место, которого Вердал никак не мог избежать – это чаша Принцессы Полуночи. В ней – вода из священного источника; она, по преданиям, была когда-то кровью нашей прародительницы, хранительницы Леса, но то было еще до начала времен. Глоток этой воды позволяет человеку вознестись на призрачную дорогу сияющих огней и там попробовать поймать за хвост свою судьбу.
Моя задача была – улыбаться. Стоять там, на возвышении, под открытым зимним ветрам окном в небо, и позволять желающим пить из моей чаши; если же один из них окажется Вердалом, активировать заготовленные обездвиживающие чары.
Ничего сложного, не так ли?
– Ты прекрасна, как Принцесса Полуночи, – прошептал Арден мне на ухо.
Это было вечером, и я стояла перед длинным узким зеркалом у входной двери, с сомнением наматывая на палец прядь волос.
– Скажи честно. Я на нее похожа?
– Иногда мне кажется, что старые сказки писали с тебя, – с готовностью подтвердил Арден.
– Да нет же! На Ару. Я похожа на Ару?
Арден посмотрел на меня с удивлением. Я так и стояла перед зеркалом, прикусив губу, и глядела на него снизу вверх.
– Конечно, – аккуратно сказал он, запуская пальцы в волосы и легко пробегаясь пальцами по шее. – Конечно, вы похожи. Волосы, скулы, эта твоя линия подбородка, и в глазах что-то. Вы же сестры, с чего бы не быть?..
– Ара была прекрасна, как Принцесса Полуночи, – тихо сказала я. – И я так мечтала вырасти на нее похожей.
Я давно старше, чем Ара. Она осталась там, одиннадцать лет назад, навсегда слишком юной, и прекрасной тоже навсегда.
Арден поцеловал меня в уголок губ, и я потянулась ему навстречу, закинула руки на плечи.
У него мягкие губы, теплые, чуть влажные, и когда он целует, подо мной немного раскачивается пол, будто ноги не могут решить – стоит ли меня держать. Мне хочется быть рядом с ним, дышать им и врастать друг в друга; мне хочется, чтобы что-то о нас было правдой, и хоть в чем-нибудь – хотя бы в этом – Полуночь действительно не ошиблась.
Руки вольно прогулялись у меня по спине и снова зарылись в волосы. Я привстала на носочки, раскрываясь поцелую и ласке, взялась пальцами за ворот его рубашки и почему-то решилась.
– Подожди минутку, – попросила я, отстраняясь.
И потянула наверх тесный свитер.
