Уже перед самым началом, с трудом унимая дрожь в ногах, я все-таки не удержалась и сказала шепотом:
– Я спорила с Полуночью.
– Это кощунство, милая, – улыбнулась мне храмовница, – думать, будто ты знаешь, чего хотела Полуночь.
Заговорили под куполом незримые колокола. Весь храм замер, и невидимые в тенях колонн и гобеленов лисы вытянулись по струнке. Звездный свет, дышащий потусторонним сиянием и духом судьбы, хлынул сквозь прорубленное окно и наполнил зал.
Все во мне дрожало. Я шла босыми ногами по доскам, а казалось – по облакам; я встала там, на границе света и тьмы, отмеченной крошечным куском красного скотча.
Небо зажглось. Двери храма открылись.
Они шли и шли – испуганные, воодушевленные, наполненные азартом или сжавшиеся в окаменевший комок, – и я, чувствуя себя вдруг взрослой и мудрой, улыбалась им и протягивала чашу.
– Это будет твоя судьба, – шепнула я зажатой девчонке, так похожей на ту, которой я была когда-то.
Я сама – настоящая я – никогда не сделала бы этого. У меня не было ни этой странной грации, ни светящихся серебром рук, ни глубокого голоса. Все это было не про меня; все это было про Волчью Корону, сияющую начищенными в мастерской Чабиты иолитами, и горящие над нами звезды.
Дети становились призраками – наполненными светом фигурами, и потусторонний ветер уносил их туда, вверх, на дороги Охоты и тысяч судеб. Ненужная больше одежда осыпалась пустой шелухой, и служащие собирали ее аккуратными стопками, чтобы передать потом на задний двор сопровождающим, ждущим приземления своих охотников. Фрер доливал в чашу воду, лисы следили за всяким движением воздуха, а где-то там, на куполе, всматривались в небо совы.
Я улыбалась. И что-то во мне желало подходящей судьбы всякому кланяющемуся перед чашей подростку.
Они шли, и шли, и шли, пока очередь на ступенях храма не стала редеть. Я видела краем глаза, как росомаха подносит ко рту рацию, а лисы тревожно вглядываются в расцвеченную редким светом фонариков темноту; я протянула чашу последнему из ребят, вихрастому мальчишке с нервным румянцем на щеках.
Он подавился водой и закашлялся, а его руки обняла серебристая дымка. Мгновение – и сквозь прозрачные пальцы видны пляшущие по полу цветные пятна; еще одно – и он вытягивается струной, вливается в поток света и становится частью гремящей в небе кавалькады.
Он взлетел, ступени опустели, а Вердал так и не появился.
– Кажется, – устало сказала я, глядя, как храмовники закрывают огромные двери, – кажется, он не придет.
– Замечательно, – мрачно резюмировала Летлима. – мы все-таки его спугнули! Есть хоть след, хоть обрывок запаха? Хоть что-нибудь?
– Пусто, Советница, – покачал головой росомаха.
– Нет.
– Ничего.
– Виница из третьего отряда утверждает, что слышала что-то в квадрате шесть-два, – сказала лиса. – Я отправила ребят проверить.
Храмовники тушили фонарики. Я переступила уставшими от неподвижности ногами, огляделась и так и села на ближайшую скамью, вытянувшуюся между колоннами, – в короне и с чашей в руках; тяжелый подол обвивался вокруг моих ног.
– Что говорят совы? – Летлима стучала пальцами по своему предплечью.
– Мастер Неве спускается, – сказал росомаха в офицерских нашивках.
Его рация шипела обрывками слов, и купол усиливал их и рассыпал по залу.
Сова действительно спустилась – вкатилась в зал, босая и вся замотанная в длинноворсную шубу. От нее далеко несло морозный зимний дух.
– Все чисто, – заявила она, плюхнувшись на скамью напротив моей. – Мы проверили каждого вылетевшего.
– Значит, он не сможет теперь бежать?
– На Охоту – нет, это исключено, – важно проговорила сова, и слова ее казались весомыми, плотными. – Только по нити своего зверя.
– Это хорошо, – сказала Матильда. – Самое главное, что Крысиный Король не будет пойман.
– Это отвратительно, – нахмурилась Летлима. – По Кланам бегает неуловимый убийца!
– Сделаем все возможное, чтобы…
– Оставьте.
Они отошли немного в сторону, и Летлима бросила себе под ноги треугольник глушащего артефакта, от чего все звуки сразу смазались и смешались. Матильда недовольно качала на что-то головой; наверху шелестело – это Става пробежала по едва видимой в темноте балюстраде и соскользнула вниз по колонне.
– Мне надо бы деть куда-то все это, – устало сказала я храмовнице, чуть приподняв чашу.
– Это могущественные артефакты, – покачала головой она и улыбнулась.
Я улыбнулась тоже и извиняющимся тоном пожаловалась:
– Очень тяжелые.
Голова у меня гудела, а шея вся онемела, и я опасалась делать резкие движения, чтобы не тревожить корону. Чаша оттянула руки: она хоть и была размером не больше парадного салатника, но, выполненная из толстой меди и инкрустированная крупными каменьями, да еще с водой, весила как целый таз с отправленной под пресс кислой капустой.
– Сейчас подойдет Фрер, – пообещала мне храмовница. – Сольем воду в кувшин. Как только мы протрем чашу насухо, она уснет до следующей Долгой Ночи.
Пока же вода горела серебром и цветными переливами, как будто по ее поверхности кто-то рассыпал щедрой рукой перламутр.
