– Вообще-то я мог бы раздеть тебя сам, – рассмеялся Арден.
Я не ответила. Отбросила свитер в кресло, зажгла лампы над столом, расстегнула верхние пуговицы платья и вытянула через ворот, через голову, шнурок с артефактом.
Он лежал у меня на ладони – теплый медный круг с мягко сияющими камнями. Вырезанные в металле знаки, щербатые и знакомые пальцам до последней черточки; истрепавшееся перышко и маслянистая бусина окаменелого дерева, к которой я цепляю слабую смесь ароматов, чтобы не пахнуть совсем уж пустотой; стеклянная капсула с заводской меткой, в которой плещется чужеродной волной ртуть; манящий забытым волшебством аметист, едва заметно светящийся изнутри фиолетово-лиловым и отмечающий собой двенадцать часов. Знаки казались грязными, темными от многократно пролитой на них крови и пахли сонной тишиной, в которой скучала моя ласка.
Мне все равно придется надеть его завтра. Я ничем не рискую. Даже если я совсем потеряю голову, я не останусь навсегда одурманенной.
Но, по правде говоря, это было не больше, чем формальностью; по правде говоря, мне просто не было страшно.
Я глянула на Ардена. Он смотрел на меня, замерев и как будто не веря.
–
И камни погасли.
Запах пары ни с чем нельзя перепутать, – это я знала раньше, чем услышала его на заснеженном, залитом колючим зимним солнцем лугу. Пара становится твоей судьбой, разделенной на двоих дорогой, продолжением тебя.
Пара пахнет домом, какого у тебя никогда не было. Пара пахнет несбывшейся мечтой; норой, в которой ты пережидаешь дождь; прелой листвой древнего Леса; огнями святилища Полуночи, где связали ваши судьбы.
Ты состоишь из этого запаха – чужого и такого родного, пронзительного и почти не ощутимого, ввинчивающегося в легкие и уютно свернувшегося в горле. Он пьянит, и хмельной дух наполняет счастьем и желанием быть.
Я дышала им – пока неловко, украдкой, позволяя ласке сбросить с себя оцепенение сна, потянуться и принюхаться вместе со мной.
«Это наш?» – как будто бы спросила она, переступив лапками по бревну.
Я неловко пожала плечами.
Арден пах Арденом: Лесом, мужчиной, заклинаниями и немного запретной магией. В нем смешались напитанными летом оттенками щекочущий запах волчьего лыка, пьянящий дух манка над болотным бочагом, влажный дух мха на кладбищенских арках. Он пах домом, в который я могла бы захотеть вернуться.
Чем он не пах – так это сумасшествием.
– Ну как, – слегка нервозно спросила я, – тебе уже хочется на меня наброситься, забыв про предохранение?
– Дурашка, – засмеялся он, чмокнул в нос и снова зарылся в волосы.
Что хорошо в Ардене, – он понимает намеки: хотя пару раз слегка морщил нос на презервативы, сейчас он послушно потянулся за бумажным квадратиком.
Я засмеялась – легко и расслабленно. Мне было легко с ним, но не так, как бывает легко пьяной; это была та легкость, какая ждет, когда ты окажешься на своем месте. Он целовал меня бережно и вместе с тем постепенно теряя рамки, я ловила его руки и расстегивала пуговки рукавов, сбрасывала с плеч подтяжки.
Мы так и шли к кровати, не расцепляя объятий. И – хотя я и ожидала чего-то резкого – никуда особенно не торопились: ласкали, целовались и подолгу просто смотрели друг другу в глаза. Я сама потянула его на себя, дразнясь и кусая губы, и, растворяясь в нем, украдкой любовалась крошечными веснушками на сосредоточенном лице; он подхватил меня под поясницу, перевернул нас рывком, а я двигалась на нем медленно-медленно и жмурилась сладко, как кошка.
И потом, когда я снова лежала под ним, прикрыв глаза и пытаясь отдышаться, а он взволнованно заглядывал мне в лицо и пытался о чем-то спрашивать, – я шутливо ткнула его в бок и рассмеялась.
Наверное, я шла сюда столько лет ровно за этим: чтобы научиться быть рядом с ним свободной.
В самую долгую ночь небо горит тысячами цветных огней, и с последним лучом догорающего заката из-за ускользающей линии горизонта выкатывается на небо серебряная колесница Полуночи. Она запряжена призраками, в волосах Полуночи – собранная из звезд корона, и за ней выбегают в чернильную тьму цветные призраки-звери.
Они мчатся там, в вышине, властные и неуловимые, роскошной кавалькадой; они свободны и наполнены силой; они бегут с запада на восток, изо всех сил приближая рассвет.
И однажды – если ты будешь достаточно смел – ты бежишь вместе с ними.
Меня отвезли в храм с самого утра.
Весь Огиц был разукрашен: между столбами тянулись широкими лентами гирлянды, а стекла в фонарях заменили местами на цветные, узорчатые. В центре перекрыли движение машин, и важный водитель черной «Змеицы» махал патрулям пропуском, сияющим печатями.
И вот он, храм, – высокий, сложенный из светлого камня и увенчанный массивным куполом. Рабочие споро разбирали леса: окно для Охоты закончили, видимо, только ночью.
