Вокруг все оцеплено, и изо всех углов на меня смотрели недружелюбные, нечитаемые взгляды суровых вооруженных людей. С крыши соседнего здания мне махнула рукой Пенелопа Бишиг, – вдоль бортика рядом с ней расселось никак не меньше двух дюжин горгулий; на вершине купола храма устроились спиной друг к другу две совы, мастер Неве и еще одна, незнакомая.
Я сняла сапоги, умостила их среди прочих, стянула носки и сунула их в голенище. Встала босой на ледяные ступени, истертые тысячами ног до меня.
Над огромными дверями, в тени сводов – фрески, цветные и яркие, и на них выложены из миниатюрных плиточек звери. Здесь есть Большой Волк и другие волки, и лисы, и медведи, и мыши, и крысы, и вороны, и даже – так сказала Матильда – ласки, а между ними стоит, подняв руки к небу, прекрасная Полуночь, наместницей которой мне предстоит быть сегодня.
Я поклонилась фрескам и, хотя положено шептать молитву, промолчала: слова все никак не складывались у меня внутри.
В самом храме царил полумрак, только из окна в куполе шел рассеянный белый свет. Все стены были увешаны гобеленами со сценами из истории Леса, но в темноте я не могла различить детали: младшие служащие еще только развешивали по залу крошечные фонари. Здесь было гулко, пусто, и всякий звук поднимался в купол и многократно повторялся в нем.
– Это великая честь, – торжественно сказала женщина, плотно замотанная в храмовую рубаху, и купол разнес ее слова властным эхом. – Это великая честь и большая ответственность, и каждый год мы выбираем Принцессу из лучших дочерей Леса. Действительно ли это ты?
Я совсем не чувствовала себя лучшей. Масштабный и величественный, храм давил на меня таинственной, неслышной силой, живущей в этих стенах; что им моя жизнь, что им мои глупые чаяния, что им мои попытки спорить с Полуночью?
– Извините, – тихо сказала я.
Женщина улыбнулась, и голос ее смягчился.
– Тебя привела сюда Полуночь, Кесса Данала, ласка из дома белок, дочь медведя и горлицы, дитя вольных дорог. Я научу тебя быть Принцессой.
Она так и не представилась и говорила странно, напыщенно, как будто бы вся состояла из старых храмовых книг, которые пытались в человеческом языке подражать изначальному. Но учила она хорошо, и объясняла понятно, да и не такая это сложная задача – стать на несколько часов принцессой.
Мне объяснили, где стоять, – храмовники и мрачный росомаха из Волчьей Службы долго рассчитывали точку, с которой подросткам будет легко взойти на небесную дорогу и которая при том хорошо бы простреливалась. Я терялась в огромном зале, оступалась, нервничала и несколько раз переспросила: что будет, если я встану на шаг левее? – и тогда храмовница, лукаво мне подмигнув, приклеила на выглаженные доски пола маленький кусочек красного скотча.
Еще мне выдали медную чашу с выбитыми на ней узорами, влив в нее обычной воды из бутылки.
– Достаточно крошечного глотка, – объяснила мне женщина. – Даже капли. Когда воды станет меньше, к тебе подойдут с графином.
Меня представили Фреру, молодому храмовнику с жгуче-черной бородой, будущему ответственному за графин. Всю церемонию он должен был стоять в тени колонн, а иногда подходить ко мне со спины и доливать воду в чашу.
– А как он узнает, что она кончается? – опять заволновалась я от парадности всего происходящего. – Что, если какой-то водохлеб…
Тогда мне показали хитро установленное в нише зеркало, отражающее для Фрера мои руки и чашу в них.
От меня не требовалось ничего особого: только улыбаться и подавать чашу. Неяркий рубин, вокруг которого свернули подготовленные заклинания, прикрепили к метке из скотча; достаточно было наступить на него, чтобы все вокруг замерло.
– Вам не о чем беспокоиться, – уверенно сказал росомаха из Службы, – абсолютно все под нашим полным контролем.
От этих слов у меня пересохло во рту.
Потом был поздний перерыв на обед, во время которого служащие обшаривали храм от подвала до самого шпиля. Мне предложили помыться, и две девушки помогли мне надеть огромное, тяжелое белое платье с расшитым серебром длинным шлейфом. В мои волосы вплели цепочки с хрустальными каплями, меня окурили благовониями, а я уколола палец иглой:
–
Я сунула артефакт под платье, и мне подали медную чашу.
– Нужно несколько твоих слез, дочь вольных дорог, – мягко сказала мне храмовница.
Я посмотрела на нее удивленно и нахмурилась.
– Это символ великой скорби, наполнившей жестокий старый Лес, символ заданного из боли вопроса, ответом на который стала Полуночь. Если тебе сложно заплакать, попробуй посмотреть на огонь.
Я смотрела старательно, долго, пока пересушенные глаза не стало жечь и пара слезинок не скатилась в чашу. Тогда знаки, начертанные на ее стенках, зажглись, влитая Фрером вода загорелась серебром, а на мою голову опустили Волчью Корону.
