– Еще была швея Кенна Биста, белка. Она доставила следователям много хлопот, на нее извели почти шестьдесят листов бумаги, потому что она постоянно вспоминала что-то новое или опровергала что-то сказанное ранее. Дело в том, что мимо сквера она проходила дважды, когда шла к подруге и когда потом шла обратно. Из ее слов, по крайней мере их окончательного варианта, получается, что оба раза пара просто разговаривала. Она заговаривала о том, что он, кажется, ее ударил, но не смогла сказать, ни как, ни когда, ни почему не вмешалась. Следователь счел, что удара она на самом деле не видела, просто переволновалась и очень хотела быть полезной и ключевой свидетельницей.
Здесь я могла только пожать плечами: я знала Кенну, как и любого жителя Амрау, но не очень близко. Она производила впечатление немного суетливой, но в целом добродушной тетеньки, из тех, что на любое известие всплескивают руками и падают в обморок.
– Туда Кенна вышла сразу, как закончился новый выпуск радиоспектакля «Монастырская роза». Судя по программе передач и маршруту, у сквера она была примерно в девять десять, раньше, чем пекарь. Когда точно она отправилась обратно, Кенна не смогла вспомнить. Ее подруга, выдра Рази Бремингалья, тоже не ответила. Зато пара Рази, бобр Кажир Руга, бурчал, что болтушки мешали ему слушать результаты лыжной гонки, но не слишком долго. Из той же программы передач мы знаем, что повтор начался в девять тридцать. Следователь предположил, что второй раз Кенна видела возлюбленных незадолго до десяти.
Арден снова взялся за карандаш и написал: «~9:10 разговор, ~9:50 разговор», а у меня все отдавало в ушах эхом это его «возлюбленные».
Они были знакомы меньше суток. Ара, конечно, была в полном восторге: пара, самостоятельная жизнь, а у него еще и такие рога!.. Но «возлюбленные»? Откуда бы там взяться любви – за примерно восемнадцать часов? Или что же, он и правда считает, что достаточно одного только запаха, чтобы…
Она ведь не любила его. Так же, как и я – не люблю. Они – и мы – еще только встретились, увидели что-то поверхностное, что-то заметили, что-то себе придумали; что-то понравилось, что-то расстроило; он был для нее чужак, на которого волей Полуночи пришлось посмотреть повнимательнее.
Заметили бы они друг друга, если бы не Охота? Или прошли мимо, и всего этого… не было бы?
Какая глупая, дурацкая случайность! Она могла бы жить, вязать охранные кружева, плести свои волшебные косы, прекрасные, как у Принцессы Полуночи. Но это почему-то не сбылось.
Арден продолжал, не зная, о чем я думаю. Если в начале он еще поглядывал на меня, пытаясь хоть как-то следить за речью, чтобы не задеть «потерпевшую», то сейчас увлекся.
– Дальше был филин Ёцка Ка, коммивояжер, приезжий из Тиб-Леннау. – Он быстро перелистывал свои записи: я видела, как горящий взгляд бежит по строчкам. – Если бы показания свидетелей всегда были, как у него, мы все остались бы без работы. В девять двадцать восемь Ёцка, дремавший на сосне в двух дворах от сквера, ощутил сильный энергетический всплеск, а затем сразу же еще один, оба ярко окрашенные агрессией. Это ему не понравилось, он слетал поглядеть и увидел, как двое малолеток неумело, но старательно палят друг в друга заклинаниями, перечень прилагается. Гражданин Ка направился в полицию, потому что «служители порядка обязаны пресечь подобное хулиганское, социально опасное поведение», прости Полуночь, кто вообще захотел бы работать с таким коммивояжером… но, в общем, «полицейские проявили преступную халатность», а именно – отсутствовали на рабочем месте.
– У нас нет толком полиции, только шериф и двое патрульных, – неловко пояснила я, почему-то почувствовав необходимость что-то сказать в защиту маленького, тихого Амрау, в котором смерть Ары обсуждали почти год все кому не лень, но всегда как-то в стороне, отдельно, не с нами.
– Я знаю, а Ёцка не знал. Что к шерифу можно зайти домой, и как это сделать, почему-то тоже. Поэтому свои ценные наблюдения он принес в отделение только следующим утром, и ему даже сказали «спасибо», но было, конечно, уже поздно.
Поздно. Конечно, было поздно.
То, что Ара пропала, заметила мама. Она вернулась чуть за полночь, довольная и пропахшая настойкой так, что не нужно было быть двоедушником, чтобы это чуять. Я держалась, как гордый партизан на вражеском допросе, и говорила какую-то чушь, которая тогда казалась мне остроумной и очень хитрой. В итоге мама решила, что у молодых горячая кровь и все такое, прочитала мне нотацию о неподобающем поведении и ушла спать. Тревогу забили только на рассвете, и лишь в обед обратились к шерифу, а тот вызвал лис, – когда стало ясно, что Вердал тоже исчез.
