Ливи вообще была совершенно не склонна плакать, особенно вот так, в трубку и навзрыд, и говорить при этом тонким, ломким голосом вместо своего обычно грозного альта. Я не уверена, что я вообще когда-то видела Ливи такой. Она, бывало, заигрывалась и говорила ужасно болезненные вещи, бывало – многословно, искренне извинялась, бывало – громогласно материлась, бывало – толкала тосты, каждый из них про секс, безо всякого повода. Но вот чтобы плакать… Это было совсем не про Ливи.
Смешно, но главной плаксой в нашей компании была я. Я, которая периодически с трагическим вздохом говорила, что разучилась плакать.
– Я неженка, – неразборчиво плакала Ливи, пока я пыталась придумать, что с ней такой делать. – Неженка!
– Почему это?..
– Потому что я ною!.. Ною из-за херни-и-и…
И она шумно высморкалась.
– Они позвонили ей! Они позвонили в Род, как нормальные люди, а эта сука все талдычит, как мороженая рыба, что он-де отрекся, что он не наш, что нам все равно!.. И она же права, да? Вот как ей по херу, просто с главной башни нассать. Она даже не сказала мне об этом, даже не заикнулась. А мне не по херу, Кесса, не по херу!
– Я понимаю, – медленно сказала я, лихорадочно вспоминая все те разы, когда Ливи меня утешала, и признавая все опробованные ею способы неподходящими. – Давай ты сейчас сделаешь чаю? И умоешься. Хочешь, я приеду?
Ливи снова высморкалась и отказалась.
Когда Барт уехал, Ливи было одиннадцать лет: достаточно большая, чтобы колдовать, слышать родовую кровь и ездить на острова трижды в год – и вместе с тем достаточно маленькая, чтобы узнавать о происходящем разве что случайно.
Барт был так себе отцом. Колдовское искусство было ему во много раз интереснее, чем собственные дети: «Мы и видели его пару раз в неделю, когда он выползал из подвала, как закопченный таракан». Супруга, Йоцефи Бранги, чопорная унылая мадам, месяцами мочила кости на побережье. А дети… что дети: как-нибудь вырастут.
– Я слышала, что он балуется запретной магией. Но покажи пальцем, кто этого не делал? Да поток весь сделан из запретной магии! Она везде стучится: тук-тук, тук-тук. Надо быть глухим, слепым, трусливым лопухом вроде моей малой, чтобы этого не слышать! А папа…
Барт не баловался, в этом вся беда.
Запретная магия запретной магии рознь. Можно, как Арден, хулиганить со
– Всерьез никто не пострадал. Только про одного там говорили, что… но он и был неадекватный, честное слово! Папа никогда не стал бы…
Барт представил Роду свои наработки и даже провел пышную, яркую демонстрацию: Ливи помнила это по-детски, как праздник, с красивыми десертами и важными людьми.
Прошла она как-то не так. Барт сделался мрачен и злобен, гнал всех вон и требовал не вертеться под ногами. Тогда шли суды, но дома про них ничего не говорили.
Он не обещал вернуться. Он вообще не сказал ни слова, просто однажды утром приехала бабушка и забрала «сироточек» в главное поместье Бишиг. А Барт вроде как «отрекся» и с тех пор даже не написал ни строчки.
– Нам говорили, что он преступник. Что он больше никакой не Бишиг, что он теперь отдельно, что он не наш. Ну и пусть бы, и ладно! Но зачем они убили его? Зачем же, он же вовсе не…
– Они? Почему ты думаешь… и кто они?
Ливи рыдала, и от ее слез и ее ломкого голоса у меня сжималось сердце. И все равно – я не могла не спросить.
– А кто же еще? И как? Он же был в камере, в столице, под охраной, да и сам он не фунт изюма, Кесса! Это бабка наняла кого-то, чтобы… или ваши эти ласки… и она даже не забрала его! У нас в Огице малый фамильный склеп, мраморный, с горгульями и вечными цветами, мы носим туда огни каждую субботу. И папа должен быть там! В мраморной гробнице с золотом! С него должны были снять посмертную маску, повесить ее в холле! Но малая сказала, они не будут его забирать. Его, наверное, закопали в мешке… в дырявом мешке-е-е…
– Ч-ч-ч, – неловко проворковала я и кинула в телефонный аппарат еще одну монетку. – Разве же он хотел бы в этот склеп? Мне кажется, он в гробу его видал, ой, то есть… он же отрекся, верно? Зачем ему в эту вашу выставку трупов?
– Ты думаешь? – всхлипнула она.
– Да. Он же и хотел быть отдельно. И чтобы его вспоминать, тебе ведь не обязательно…
– Да не хочу я его вспоминать. Что он мне…
Спорить было сложно, и я молчала, слушая, как Ливи шумно пьет свой чай, а Марек чем-то гремит на заднем фоне.
– Ты вообще… как? – робко спросила я, когда пауза совсем затянулась.
– Я нормально, – жалобно соврала Ливи. – Не, правда. Я нормально. Он же мне никто теперь, да? Давно уже никто. Малая так и сказала сразу, зачем нужны такие новости, если тринадцать лет не было никаких других?
– Возможно… Возможно, она в чем-то права. Но если тебе хочется плакать…
– Не хочется, – насупилась она. – И вообще, это все вредно. Вдруг у меня в молоко выделится какой-нибудь там… витамин стресса?
– Гормон, и вряд ли, – автоматически поправила я. – Трис рассказывала, что кортизол…
