– О Тьма!.. Есть хоть одна тема, где тебе не надо изображать из себя специалистку?!
– Извини.
– Ты извини… знаешь, я позвоню в столицу и все узнаю. Можно же это… его выкопать? Займу денег и сделаю ему его собственный склеп. Ну такой… очень маленький.
– Хочешь, я узнаю у Ардена, с кем связываться?
– Нет, – в голос Ливи вернулась ее фирменная воинственность. – Сама справлюсь! Я все время забываю, что я теперь опять Бишиг. Пусть только попробуют… я их всех… Марек! Ты представляешь, он оторвал от химеры змею!
– Какую, левую или правую?
– Сейчас левую, – вздохнула Ливи. – Правую еще на прошлой неделе. Я пойду отберу, пока он не нажрался ваты. Ты это, звони иногда. Чтобы мы хоть знали, что ты не едешь крышей, как Трис.
– Конечно. Все ведь будет хорошо, да?
– Да, – уверенно сказала Ливи.
И положила трубку.
Несколько секунд я слушала писклявые гудки.
Было уже очень поздно: стрелки старых, громких часов, висящих на стене напротив, неуклонно стремились к полуночи. Всю эту неделю в квартире ложились рано. Мастер Дюме гасил свет в своей комнате и слушал вечерние радиопередачи, пока не начинал едва слышно похрапывать; тогда Арден заходил, укрывал его пледом, выключал приемник и давал себе волю обращаться и закапываться в ком одеял в углу.
Вызывать грохочущий лифт я не стала, стыдно будить весь дом. Поднималась по лестнице медленно, провожая пальцами каждую неровность в перилах. Арден ждал меня на третьем этаже, привалившись плечом к дверному косяку: внутри мастер Дюме ревностно осматривал квартиру после визита чужой колдуньи.
От разговора с Ливи было как-то кисло, и вся эта суета с осмотром была далеко, мимо, будто ненастоящая.
Но сказать все-таки было надо.
– Арден. – Он отлепился от стены. – Арден, Ливи считает, что Барта убили ласки.
– Вполне вероятно, – рассеянно сказал он, – мы тоже об этом думали, его задушили шнурком, а это…
И тут внизу пронзительно зазвенел телефон.
Пока мы сбегали по ступеням наперегонки, я думала, что это снова Ливи, но Арден снял трубку первым.
– Да, – отрывисто сказал он каким-то незнакомым, серьезным голосом. – Да. Что? Как? Да, да, это важно, спасибо. Буду благодарен. Хорошего вечера.
Трубка пискнула, и Арден, будто опомнившись, опустил ее на аппарат. У него были какие-то дикие глаза.
– Кесса. – Я подавилась своими новостями про Барта. – Кесса, твоя покупательница… та, которая с артефактом… она умерла. Года три назад.
Ардену звонил кто-то из коллег, сразу же, как пришло оповещение из Нового Гитеба; но, как бы мы ни хотели узнать подробности немедленно – они появятся только в среду, когда в Огиц пришлют копии документов.
Я вся извелась и даже предлагала Ардену съездить вместе с ним в управление, но он отказался. Во вторник вместо новостей он снова принес цветы, симпатичную ветку, усыпанную желтыми лепестками. Ее некуда было ставить, и совершенно не ясно, как понимать.
– Спасибо, – неловко сказала я. – А из Гитеба…
– Пока ничего, увы.
Он покачал головой и улыбнулся:
– Красивые?
Я растерялась.
– Цветы?
– Цветы. Тебе нравятся?
– Красивые.
– Я выбирал их для тебя. Это была самая непонятная ветка во всем магазине, и я решил: пусть будет что-то сложное, Кессе нравится сложное. Я угадал? Или ты больше любишь розы?
Мы стояли в прихожей, он так и не разделся, и на пальто медленно таял снег. Декабрь начался с бурной, темной и густой, как кисель, метели, из-за которой по всему Огицу встали трамваи, а под окнами надрывно буксовали машины.
– Мне всякое нравится. – Я пожала плечами. – И розы бывают такие красные, длинные, как балеринам в театре дарят, тоже очень хорошие.
– Ладно!
И он наконец отдал мне ветку, а сам принялся разуваться. А я стояла, глупо моргая, и смотрела, как он отряхивает над тазом заснеженную одежду, расправляет и развешивает на плечиках шарф, стучит сапогами о коврик.
Я ожидала, что он меня поцелует. И не могла решить, как отношусь к этому. Оттолкнуть его? Или, наоборот, прижаться крепче? Мне нравилось с ним целоваться – нравилось пьянящим, искристым, как шампанское, чувством и теплым послевкусием на губах; но не нравилось, куда это идет и на что похоже.
Арден не стал целовать. Прошлепал босыми ногами в ванную, швырнул комок из носков в корзину, не попал, чертыхнулся, поднял их и кинул еще раз. А потом долго плескался над раковиной, по-звериному отфыркиваясь.
За ужином он опять травил байки: рассказывал истории про то, как странные обычаи колдунов приводили к дурацким заявлениям, а их приходилось всерьез расследовать. Вот, например, у всех колдунов на ладонях вытатуированы символы родов: тот, в который ты был послан Тьмой, на левой руке, и тот, в котором ты есть, на правой. И как-то раз в столичное управление обратился колдун с заявлением на производителя сковородки, потому что у той раскалилась ручка, что повлекло за собой ожог ладони, а это – оскорбление его колдунской личности, и как ему теперь здороваться с людьми, травмированному?
