Коробка стояла на полу: кубический ящик примерно по колено высотой, зачем-то перевязанный бечевкой с двумя желтыми бирками. На верхней крышке был вручную написан адрес, рядом синий штамп о приемке за вчерашний день и наклейки – синяя «Осторожно! Хрупкое!» и красная «Не переворачивать». К одной из боковых стенок была примотана скотчем листовка с крупным заголовком «Безопасный груз»; ниже шел полурекламный текст о современных поверительных артефактах, которыми оборудован городской почтамт № 7.
Отправитель не был указан.
– Ты давала кому-то адрес?
Я помотала головой.
– Только девочкам, но зачем бы им это?
И подумала с невольным ужасом: может быть, это Ливи сочла, что мне срочно нужно эротическое белье?.. Хотя нет, оно поместилось бы в небольшой пакет, а из такого ящика можно при желании нарядить всех первокурсниц.
– Не тайная квартира, а проходной двор, – недовольно сказал Арден. – Пахнет эта штука… как-то странно.
Он потянулся было идти за инструментами, но мастер Дюме успел раньше, – достал с антресолей плоскогубцы и молоток, гвоздодера, видимо, не было. Посылка оказалась довольно легкой, и минут десять мы толкались вокруг нее так и эдак, пытаясь максимально аккуратно ее открыть.
Наконец Арден снял верхнюю крышку, а следом за ней и боковую – и отшатнулся.
Из темноты ящика на нас смотрели остекленевшие, покрывшиеся мутной пленкой глаза.
Это была голова, отрубленная голова животного. Она лежала на пластиковом пакете со льдом и октаэдрах охлаждающих артефактов. Дно и стенки ящика выстлали светлым полотенцем, – оно багрилось от темной крови и сгустков.
Мохнатая морда, покрытая недлинной прямой шерстью, белой с легкой рыжиной. От широко расставленных миндалевидных глаз к носу – темные полосы; длинные стоячие уши придавали зверю удивленный вид. Короткие тонкие рога загнуты назад, на левом завязан кокетливый розовый бантик.
– Голова козы, – мрачно сказал Арден. – Очень оригинально.
– Это не коза. Не просто коза. – Мои расширенные глаза щипало сухостью. – Это серна. Это… серна.
Я присела на пол рядом с коробкой, – будто колени подломились. Неловко погладила пальцами мертвый кожаный нос. Пасть оказалась грубо, неаккуратно зашита толстыми шерстяными нитками. Положили ли в нее монету, как человеку?
Надеюсь, нет.
Записки в ящике не было. Зато вокруг головы лежали мешочки-саше, наполненные лавандой, а полотенце было пропитано ядреным, химозным запахом кондиционера для белья.
Он мешался с запахом крови, становясь частью уродливой, тошнотворной какофонии; он вгрызался в нос хищным зверем, полз по горлу, и желудок отзывался тошнотой и горячей, горькой волной в пищеводе.
Я стиснула зубы и сглотнула.
Глаза застекленели, задымились. В морде – никакого выражения: чьи-то руки безжалостно измяли ее, когда сшивали пасть. Сруб ровный-ровный, мясницкий, и из-под шерсти выглядывает сероватое, бледное мясо с белой полосой подкожного жира.
Так… хладнокровно. Наверное, она даже… не успела ничего понять.
В прихожей ужасно душно. Запах густым тяжелым клубом опустился в легкие, и в них уже не помещался воздух. Артефакты в пакете еще горели
Они же разные бывают, серны. И совсем светлые, и темно-серые, и кудрявые. Но он взял именно такую, с рыжиной, с длинными ресницами, с хитрыми мертвыми глазами. И заморозил ее, заморозил.
А Аре не стали зашивать рот. Ее хоронили, не открывая лица. Она лежала ледяная, скрученная, изуродованная судорогами…
Меня согнуло спазмом, и горлу стало совсем больно, зато тело смогло сделать короткий жадный вдох.
– Кесса, – мягко позвал Арден. – Кесса, посмотри на меня. Повернись ко мне.
Я попыталась, но не смогла. Я стала тяжелая и непослушная, а мертвые пустые глаза гипнотизировали и приковывали к себе.
Арден закрыл ящик, и я вдруг заметила, что верхняя крышка поцарапана рогами, как будто голова еще пыталась биться. Он взял меня за плечи – я увидела это, но не почувствовала.
– Это просто животное, – сказал он твердо. – Просто животное. Оно никогда не было человеком. Только бегало и мемекало. Слышишь меня?
Я хотела что-то сказать, но смогла только кивнуть. Я смотрела на него, на знакомое лицо с прямым носом, на рыжую косу, но не могла их видеть, как будто между глазами и мозгом порвалась какая-то связь.
Тело скручивала тошнота.
– Пойдем отсюда.
Он поднял меня на ноги; все вокруг кружилось, искажалось, а пол ходил, как несущаяся в горном потоке льдина. Ящик притягивал взгляд, как камень сходной с моей сингонии.
Я бросила на него последний отчаянный взгляд – и бросилась к туалету.
Меня рвало полупрожеванной овсяной кашей, потом – мутной желтоватой жидкостью, потом – жалкими каплями чего-то ядреного. От этого становилось легче, я кое-как фокусировалась на белом фаянсе, вдыхала, и запах рвоты скрючивал меня новыми и новыми спазмами.
Арден сунул мне под нос кружку с водой, и я выхлебала ее несколькими большими глотками, а потом так же легко со всей этой водой рассталась.
