Долгая ночь полностью

Меня било дрожью, по щекам текли слезы сами собой, ладони были мокрые от пота. Моя броня будто раскололась, слетела шелухой; а Арден сидел со мной, накрыв мне плечи шарфом, и говорил какую-то ерунду, что-то про смешные заявления и экватор в училище Сыска, на который принято съезжать по лестнице в ванне.

Сортирный кафель, запах блевотины и я, вся такая прекрасная. На его месте я не стала бы больше предлагать себе отношений.

Вялая мысль мелькнула в голове – и пропала.

– Я в порядке, – прохрипела я, когда желудок отчаялся и угомонился.

Потянулась наверх, чуть не упала снова, дернула за ручку слива. И, вяло улыбнувшись, потянула Ардена из туалета вон.

Почистила зубы. Напилась воды, сжевала кусочек лимона. На кухне пахло остывающим завтраком, и от этого меня мутило; мы устроились в комнате, на ковре. Я прислонилась спиной к кровати, а Арден сел напротив, забавно скрестив ноги и подтянув к себе одно из лисьих одеял.

Мастер Дюме в коридоре делал что-то с ящиком, но я заставила себя не смотреть.

– Это просто животное, – повторил Арден, пытливо заглядывая мне в лицо.

– Я знаю.

Я, конечно же, и правда знала.

После смерти двоедушник всегда возвращается в человеческую форму. В школе нам рассказывали про чудовищные эксперименты, которые проводили, когда еще не было Охоты: мышей заключали в крошечные металлические гробы, и в них же и убивали. И даже тогда они превращались в людей, а контейнеры находили то в брюшине, то во рту, то разрывающими мышцы ноги.

Из тех времен осталось довольно литературы – и простые описания, и таблицы с душераздирающими цифрами, и красочный атлас с рисунками удивительной точности. Сейчас обо всех этих экспериментах говорят, конечно, с содроганием, как о геноциде и врачебном преступлении, но их итогами пользуются. Даже в той книжке, в которой я читала про лиминал, что-то об этом было.

Конечно, это было просто животное. Просто какая-то коза, которую убили на… охоте. Обычной охоте, с маленькой буквы.

– Он просто псих, – тихо сказала я. – Нормальный человек не стал бы такое делать. Он… натурально больной.

– Псих, – согласился Арден.

А потом, помолчав, спросил:

– Вы с ней были близки?

Я вдруг как-то сразу поняла: это не потому, что ему действительно нужен ответ. Он спросил, чтобы я заговорила. Чтобы можно было ухватиться за что-то, чтобы слова зацепились за другие слова и сложились в цепочку, которая вытянет меня из пучины кататонии.

И я заставила себя сказать:

– На самом деле не очень. Она меня старше… теперь кажется, что не так уж сильно, но для детей – большая разница. Мы не были друзьями. Но она всегда была рядом, и я… я хотела быть на нее похожей. Наверное, однажды я вспомню про нее… плохое. Но еще не сейчас.

Он усмехнулся.

– Да уж. Иногда очень сложно… разглядеть.

– Меня пугает, что он все время все знает. Как? Откуда? Зачем?.. Ласки, головы, артефакты, взрыв в кафе, Полуночь знает сколько поддельных имен, та бедная девочка – все это так сложно. Как будто он какой-то преступный гений, и на него работает мафия. И они все кружат, как шакалы, и тени все сгущаются. Как же так? Он же не киношный злодей, ему же лет было сколько, четырнадцать?..

– Пятнадцать. Не слишком много, да. Я не знаю, Кесс. Может быть, есть какой-то простой и смешной ответ. А может быть, это просто маленький кусочек какой-то большой истории.

По лицу было видно, что в «смешной ответ» он не слишком верит.

– У него могла бы быть нормальная жизнь. С Арой… столько всего могло бы быть иначе. Зачем это все?

– Не знаю. Но все образуется. Все как-нибудь решится. Так всегда бывает.

Я моргнула, а потом спросила подозрительно:

– Это что, протокол работы со свидетелем, одеяло и всякие глупости?

– Чего? – Арден тряхнул головой и тихонько засмеялся. – Нет, это жизненная мудрость от мастера Дюме! «Ничего не бывает навсегда», и все обязательно как-нибудь разрешится, он так говорит на любое что угодно! Каша подгорела – это ничего, преступника упустили – ну, потом поймаем, пара сбежала – не страшно, когда-нибудь еще встретитесь. Это ужасно бесит, но в итоге он почти всегда оказывается прав.

– Смерть. Смерть – это навсегда.

Арден помолчал.

– Не уверен, что мастер Дюме с этим согласен.

Так легко, наверное, говорить, когда ты не видел ее вблизи. Арино мертвое лицо запомнилось мне куда лучше живого, и это самое страшное: что я забываю, как она говорила, как смеялась, как плела свои чары и играла на гитаре, как учила девчонок гадать на суженого по отражениям в воде, зато помню искаженное, уродливое, замороженное лицо, впечатанное в лед. И скрюченные ледяные пальцы. И распахнутый рот с фиолетово-синим, вспухшим, бугристым языком.

И трупный запах, пробивающийся изо льда, как тошнотворный запах козьей крови пробивался через сладковатый дух лаванды.

Я сглотнула и попросила жалобно:

– Давай не будем сейчас об этом? Пожалуйста.

И он легко согласился:

– Конечно. Расскажи тогда… что ты делала эти шесть лет?