Я не люблю о себе, не люблю и не умею; другое дело – об артефактах или камнях. Но в тот день мне почему-то не хотелось о них, как не хотелось о смерти и преступлениях, и я как-то вдруг заговорила.
Шесть лет – немалый срок; их не уместить в одну байку, как ни старайся. Пусть все они – цельный кусок одной дороги, но дорога, как ни крути, состоит из цветных отрезков карты, а те – из дневных перегонов, а те – из миллионов шагов.
Плохого было много, конечно. Но и хорошее – хорошее тоже было, и я выбирала его по крупицам, по крошечным блестящим бусинам среди унылой породы.
В первый год, только сделав документы и оторвавшись от лисиц, я несколько месяцев жила в Медвежьем углу, далеком темном поселке на десяток дворов. Зимой там наметает снега до самой крыши, и кажется, что он идет не переставая, с ноября по конец апреля, и спуститься туда со станции еще хоть как-то можно, а подняться – только весной. А снег идет вот такой, как сегодня, крупными хлопьями, и заметает, заметает, заметает.
Там строят очень смешные дома – будто и правда берлоги, круглые неровные землянки-норы в корнях вековых дубов. Живут там одни только пожилые медведи, которые если и просыпаются зимой, то только чтобы поесть. Я наговорила им какой-то ерунды про то, что меня то ли бьют дома, то ли не пускают учиться, – и они с безразличием крупных спокойных зверей позволили мне остаться. Не бродить же, действительно, по такой погоде! Я топила воду, готовила и бесконечно что-то шила, а сонные медведи рассказывали про национальные стройки своей молодости и учили жить по-своему, по стандартам тридцатилетней давности.
Потом я много ездила автостопом: хотела добраться к морю. И жила на побережье все бабье лето, тратила деньги и подолгу сидела на пирсе, бултыхая ногами в воде. Там на мелководье собираются сотни огромных медуз, и по ночам они светятся, и черная пена волн кажется облаками, бегущими по звездному небу.
Долго жила в Новом Гитебе. Индустриальный, весь окруженный металлургическими заводами, он дышит в небо тяжелым черным дымом, который оседает потом пеплом прямо в снег. В начале лета там неделями висит смог, а местные много курят, даже двоедушники, потому что дым приятнее этой дряни. В городе считается, что туда приезжают на заработки, а потом уезжают, – поэтому почти нет ни стариков, ни детей. Но мне нравилось в Гитебе, потому что там я впервые поняла, что сама что-то выбрала и могу теперь жить, как решу.
Ласка ненавидела Новый Гитеб. Она убегала оттуда дважды, и в конце концов я сдалась – и переехала в Огиц.
Может быть, когда-нибудь переезд станет для меня тоже двумя пожарами, тремя потопами. Но тогда я собрала свой целый один чемодан вещей, села на первый попавшийся поезд и уехала. Украденные деньги тогда истончились, но еще не кончились, а я влюбилась в эти тысячи лестниц, фонтаны по лунной моде, церемонные колдовские праздники и яркие фейерверки в день выпускного.
– Как ты и говорил, – я неловко улыбнулась, – веселая жизнь и приключения. А ты… смотрел кошмары?
Арден улыбнулся мне немного грустно, будто он слышал не только то, что сказано, но и то, о чем я промолчала.
– Ну, не только. Если все шесть лет только это и делать, можно, знаешь ли, свихнуться… Я тогда любил загадывать себе вещи: что выучу словарь на две тысячи слов, и тогда случится что-нибудь хорошее. Но меня хватило так только на пару месяцев. Потом я целый сезон подрабатывал в маленьком театре кем-то вроде капельдинера, там ставили «Некею» на изначальном языке. Очень смешно, когда люди делают вид, что ужасно культурные, но при этом ни шиша не понимают, глазами так луп-луп и зовут тебя ткнуть пальцем в либретто, чтобы знать, о чем поют. И знаешь, когда трижды в неделю по вечерам вокруг тебя два часа все умирают, а потом воссоединяются на небесах, начинаешь по-другому ко всему относиться.
– И кататься в ванной по лестнице? – хихикнула я.
– Да. И это тоже. И всякое там другое. В театре меня научили, что есть такое слово – «расколоть», это когда актер играет что-то такое пафосное, а ему из-за кулис корчат рожи и показывают голую жопу, чтобы он не смог играть и засмеялся. Такой актерский спорт, можно сказать. И если ты думаешь, что в училище мы потом не делали так с теми, кто стоял в почетном карауле… – и тут же, без перехода, сказал: – Кесса…
– Простить? За что?..
И Арден, вдохнув глубоко, как перед прыжком в воду, сказал:
– За все!.. Я был такой дурак, Кесс. Я такой дурак. Ты послушай меня, ладно? Мне тяжело об этом, но… но, наверное, надо.
– Я такой дурак был, Кесс. Да что тут сказать, ты и так знаешь. Не то чтобы поумнел, конечно. Знаешь, что придумал? Приеду, встречу тебя – и извинюсь. На колени встану. Хочешь, и правда встану? Девочкам это вроде нравится, а мне, ну… не сложно. Что от этого какая-то там честь куда-то там падает – это такая херня, Кесс, мне не жалко. Так вот, я думал, приеду, встану и буду извиняться. Я даже речь сочинил, на четыре листа. Там сначала куча высокопарных слов, а потом стендап. Неплохой, кстати говоря. Показать?
