– Работу не забрасываем! Иначе секта от нас не отстанет!
Леон казался мне неприступной крепостью, но защита подвела в уязвимом месте – в самом сердце обороны. Я стал вспоминать, как он поглядывал на девиц, на их прелести, будто бы наблюдатель на посту, а на деле – от возбуждения. Леон всегда держал меня в ежовых рукавицах, а вот его-то никто и не ограничивал. В самом деле, вот так работенка – ездить в лучшие ночные заведения Европы по наводке бывшего копа и следить за богатенькими, очаровательными и порочными. В таких ночных сменах грех не позабыть, где работа, а где отдых. Я узнал от него, что до меня он не ходил на дело полгода, торчал в общине. Попав на свободу, первое время был настороже – его еще могли искать ради мести бывшие члены группировки Подпольщика, однако кровь заиграла в нем. Впервые он был в Париже без Элиуда или Кристофа, лишь со мной, пилотным проектом, не вербовщиком, не сбежавшим, к которому нет доверия, а значит, перед которым нет ответственности. В общине и знать не знали о повышенной слабости Леона к женщинам, здесь пастырь Пий просчитался, отправив его в самый малинник после шести месяцев воздержания – в поселении у него не было подруги, в отличие от меня.
Мне сексуальный пост в те дни давался проще: я только-только нагулялся с Евой. По крайней мере, сам себе внушал, что это я ее использовал для удовлетворения своих желаний. Таким образом я тщетно успокаивал себя. Каждый раз, когда я вспоминал Еву, мне становилось не по себе, сердце неумолимо щемило – я думал, что у нас любовь, а оказалось, она была на задании. Я понятия не имел, где теперь она, чем занималась, была ли жива. Хотелось отмотать все назад, увезти Еву среди ночи из общины и больше никаких похищений, никакой работы на секту. Лишь свобода. Мы бы снимали квартирку, я зарабатывал бы на ремонте техники, она – да где угодно, хоть официанткой, лишь бы не на пастыря. Я поделился этими соображениями с Леоном, выпив больше обычного и позволив себе вслух помечтать. А он выпалил:
– Ты что, до сих пор не понял? Ева – дочь пастыря.
Я молча смотрел на него.
– Очнись, Адам, то, чем мы занимаемся, для нее не просто работа, для нее это вся жизнь. Ева родилась в этой общине.
Новость о Еве меня добила, я стал сам не свой, в один из тоскливых вечеров не выдержал и вспылил. Да что уж там вспылил – напился и разгромил всю квартиру, бил столы, вазы, перевернул кровати, выбросил вещи Леона из шкафа. Затем провалился в уцелевшее кресло с бутылкой вина и, обессиленный, пил, полулежа в одних трусах. Вид в квартире был, как после налета грабителей. В таком положении Леон меня и застал в тот вечер, когда сам пришел раньше и злее обычного, помятый и с фингалом под глазом. Оба пьяные, мы даже подрались, да так, что искры летели. Высказав друг другу накопившиеся за два месяца претензии, расселись по креслам, каждый в свое, как и раньше. Открыли еще бутылку вина, и Леон мне все выдал про свою Камиллу.
Леон оказался озабоченным женщинами даже похлеще меня. Его полугодовое воздержание, когда он «залег на дно» в общине, проявлялось весьма красноречиво: по утрам я просыпался, когда Леон шел мимо меня в ванную с внушительным, словно корабельный нос, остовом, на котором трусы выглядели, как палатка на каркасе.
– Иди охладись в душе, а то снесешь кого-нибудь своей дубиной! – кидал я ему вслед подушку.
С понедельника по четверг мы проводили ночи дома – никто по заведениям в эти дни не ходит, и я слышал частенько из его комнаты странные шорохи, нечто среднее между трением и хлюпаньем. Порой звуки нарастали до такой громкости, что я не выдерживал и начинал взахлеб смеяться:
– Господи Иисусе, что у тебя там, пехота в комнате?
– Иди в задницу, – смеялся в ответ Леон и даже не думал затихать, пока не кончит.
Мне представлялось, каково жить, например, в студенческом общежитии, и становилось не по себе. Однажды я таки ворвался ночью в его комнату, резко открыв дверь, заорал во все горло: «Воздушная тревога!» – и бросил в него подушку. Леон сидел на кровати с включенными на ноутбуке видеороликами эротического содержания и полировал свой набалдашник.