– Смотри, кто приехал. – Щеки у Луизы розовые, как бывает, когда она выпьет вина, но она не пьет. – Нашел время и приехал! Просто не верится. Зазвонил телефон, домашний, мне обычно никто не звонит на домашний. Ну я и не думала, что это меня. Но это был вот этот джентльмен. Спрашивал, не заберет ли его кто-нибудь из аэропорта Совьего Клюва!
– Никогда не летал в таких маленьких самолетах, – ухмыляется Стивен.
– Оливия обещала присмотреть за Гэвином, – добавляет Эбигейл, – так что он в надежных руках. – Она оборачивается к Стивену: – Ты сказал ей, чтобы она не перекормила его? Ты же сказал, точно-точно-точно сказал?
– Точно-точно сказал.
Мэтти тоже не может поверить. Папа
Стивен будто прочитал его мысли. Он поднимает руку, чтобы дружески стукнуться кулаками. Мэтти дает кулак, словно ничего особенного в этом нет. Тогда Стивен поднимает со своих колен Клэр, встает и раскрывает объятия. Мэтти шагает в них, и они обнимаются, но не слишком долго, потому что Мэтти, в конце-то концов, скоро тринадцать, – но все-таки обнимаются достаточно.
Когда Билли возвращается с ловли, Полин сидит в кресле гостиной с окнами на восток, глядящими в маленький огород. Отсюда не видно океана, как в Смотровой башне. Деревья стоят слишком плотно, а даже если бы их не было, расстояние все-таки немаленькое, в лучшем случае увидишь лишь блеск волн. Этого достаточно. Иногда хорошо знать, что
– Милая?
Заслышав его голос, она вздрагивает. Он поймет, что что-то не так, застав ее без дела. Ее никогда не застанешь без дела, только спящей, да и то не факт. Билли говорит, что даже сон для Полин – будто очередная задача, которую, встав, можно вычеркнуть из списка.
– Мэрилин, – только и говорит она.
Говорит ровным голосом, потому что уже все выплакала. Плакать она предпочитает в одиночестве. О случившемся она узнала, пока была у Фицджеральдов, и все, что ей оставалось, это сжать зубы и делать, что делала: складывать кухонные полотенца идеальными прямоугольниками и отправлять в ящик. Наплакалась она уже дома. А сейчас она смотрит в огород, где еще осталась жизнь. Еще будут брокколи, и цветная капуста, и большие помидоры. И редис. Полин всегда любила редис прямо с грядки.
– Ее больше нет, – продолжает Полин. – Николь я уже позвонила. Она хочет приехать на похороны. Хейзел тоже хочет, но, думаю, больше из-за Мэтти Фицджеральда, чем из-за Мэрилин. Вот-вот начнется учебный год. Николь и слушать не станет.
– Ох, Полин.
И самое лучшее в Билли – то, что после этого он не говорит ничего, не пытается подобрать правильные слова, потому что их нет, и Билли знает об этом. Он присаживается на подлокотник ее кресла, и Полин вдыхает привычную смесь – мыла, которым Билли смывает с рук запах наживки, вроде бы немного моторного масла, пота и соли океана. Бывает, когда Полин подолгу не видит Билли и сама не смотрится в зеркало, ей кажется, что они оба прежние, восемнадцатилетние, гладкокожие, влюбленные до беспамятства, а на их сердцах и душах ни пятнышка.
Он накрывает ее грубую руку своей грубой рукой: его мозоли – от починки ловушек, от лебедок и веревок, ее – от чистки овощей и мытья посуды, нескончаемой посуды. Она кладет вторую руку поверх его.
Пусть они там, в Смотровой башне, хранят свои секреты. Не такие уж это и секреты, Полин много лет знает про дитя любви – она знает, кто был в саду в тот июльский день. Работая в чужой кухне, ты невидим, но это не значит, что сам ты не видишь и не слышишь. Она ждала развязки этой истории много лет. Но теперь уже все равно, пусть с ней разбираются те, у кого есть силы. У Полин есть все, что ей нужно, и оно здесь, а не где-нибудь еще. Как ей повезло, что у нее есть он, что она любит и любима, – человек рядом с ней, чье сердце огромно, как небо.
Луиза находит маму за вышивкой. Кусочек с маяком Совьего Клюва почти закончен. Луиза садится рядом с Энни на плетеную скамейку, отодвинув корзинку с нитками и иголками, чтобы взглянуть поближе. На полотне не только сам маяк, но и бывший домик смотрителя с красной крышей, красной дверью и лестницей, ведущей к двери. Слева от маяка гордо возвышаются две сосны.
– Очень красиво, мам, – говорит Луиза. – Правда.
Энни держит пяльцы перед собой и, рассматривая, крутит так и сяк.
– Думаю, будет неплохо. Когда закончу. – Она откладывает работу и протирает глаза. – Будто вечность над ней сижу.
Свет падает из окна на лицо Энни именно так, чтобы подчеркнуть тонкие морщинки вокруг рта и ту, что поглубже, на лбу.
– Мы даже не съездили на маяк этим летом, – говорит она. – Еще столько нужно сделать.
– Знаю, – отвечает Луиза, думая о своей тайной поездке на маяк в тот день, когда она узнала о Кристи. Думая о том, сколько злилась в тот день, о том, как пульсировал внутри, словно сердце, тугой узел гнева. – Но время есть. Лето пока не кончилось.
(На самом деле уже почти.)