Дом, где живет лето полностью

– А когда вернемся, придумаем, как распределим между собой время до школы. Потом у детей начнется учеба, как и у тебя. Мы придумаем, как быть, обещаю.

Луиза пристально смотрит на него:

– Честно?

– Слово скаута. – Стивен с братьями были скаутами, так что Луиза верит.

– Спасибо, – говорит она. И съедает последнюю устрицу. – А кстати. Ты так и не рассказал, почему вдруг сорвался и приехал?

– Погоди. Лучше покажу. – Стивен тянется в карман за сложенным листком бумаги. – Вот это послание всему виной.

– Что это? Письмо? От кого, от Эбигейл?

– Не совсем. Пришло по электронной почте от Мэтти.

– Мэтти написал тебе по электронной почте?

– Эбигейл написала, – объясняет Стивен. – С телефона Мэтти. – И зачитывает вслух:

Луиза плачет от смеха, когда Стивен дочитывает. Она вытирает слезы изысканной салфеткой «Примо».

– Не могу, – с трудом говорит она, – просто не могу. Эбигейл!

– Ага, – кивает Стивен. – Ну, короче говоря, я тут же купил билет на самолет, собрал чемодан и нашел, куда пристроить Гэвина. – Помолчав, он спрашивает: – Заметила, что тут не так?

Луиза делает глоток «Сансера» и отвечает:

– Она не стала миндальничать. Бьет по самому больному. Всех сдала.

Раньше дети посвящали ее во все, что у них на уме. У меня локоть болит. Я видела паука. Мне снилось мороженое. Такая большая была какашка. Я хочу. Мне надо. Я. Меня. Мне. Теперь они все больше погружаются – или уже погрузились! – в себя. У них появились секреты, у них есть мысли, желания и сожаления, о которых она никогда не узнает. У них появились мнения и планы, и в некоторых случаях они могут даже претворять свои планы в жизнь.

– Да, бьет по больному, – говорит Стивен. – Но есть еще кое-что.

– Что? Дай посмотреть. – Луиза осушает бокал и тянется за письмом. – О! – роняет она. – Поняла. Вижу. Ты теперь «папа». А раньше она всегда писала «папочка».

– А ты была «мамочка».

– Теперь я «мама».

– Теперь ты «мама».

Появляются блюда, и они великолепны, как и много лет назад. Томас любезно не обращает внимания на зареванное лицо Луизы. Он разливает остаток из бутылки по бокалам и пятится, словно актер на поклоне, освобождающий сцену для следующих артистов.

– Слушай, – говорит Луиза, – я хочу извиниться. За то, что злилась из-за Эгги и денег. Она и правда очень славная и очень умная, а еще, знаешь, правда очень любит своего Эрни.

– Правда, – отвечает Стивен. – Правда любит. Дай бог здоровья Эрни! Но я тоже хотел извиниться – за то, что не понимал, как важен для тебя этот дом. То есть я знал, что он важен. Но я вроде как хотел отплатить тебе той же монетой, когда ты не поддержала меня, и уперся насчет Чрезвычайного фонда. Мне потребовалось приехать сюда и увидеть своими глазами то, что ты видела этим летом, – детей, твоего отца, словом, все, – чтобы понять. И мне кажется, надо сделать все возможное, чтобы оставить дом в семье, Луиза. Правда, я считаю, нельзя представить себе более чрезвычайную ситуацию.

– Правда?

– Правда.

Луиза пробует кусочек форели. Мясо такое нежное – трудно поверить, что это не кусочек сливочного масла. Теперь, когда солнце садится, угодья озаряются волшебным вечерним светом. Еще кусочек, второй, третий. Она только нанизала на вилку последний благословенный кусочек, думая над тем, что сказал Стивен, – на самом деле можно представить себе более чрезвычайную ситуацию, только пока она не готова говорить об этом, – как вдруг слышит, что ее окликают:

– Луиза!

Она оборачивается. В дверном проеме стоит детектив Марк Хардинг. А рядом… Николь Пеллетье!

– Привет! Марк! Николь! Подходите, давайте знакомиться. Стивен, это Марк Хардинг. А это Николь Пеллетье. Мама Хейзел! Хейзел, которая «Мэтти и Хейзел». Николь, как ты тут оказалась?

– Мамина двоюродная сестра умерла, – отвечает Николь. – Я прилетела на похороны. Хотела позвонить тебе или написать, да как-то завозилась. Сама знаешь.

– Мэрилин, – говорит Луиза. – Я знаю! Очень жаль.