Ужин идет своим чередом. И идет неплохо, несмотря на отсутствие Мартина Фицджеральда. Омары хороши тем, что за столом есть чем заняться. Дети хороши тем, что прекрасно отвлекают в любых обстоятельствах. Клэр пролила молоко, и Луиза делает вид, что ей хоть бы хны, она вытирает молоко с доброй шуточкой, как какая-нибудь мамаша из ситкома, хотя и велела Клэр убрать локоть от стакана, а внутри все дрожит от раздражения. Очень помогает делу то, что Стивен и Дэнни мгновенно поладили – Стивен дотошно расспрашивает Дэнни о садоводстве. Наверное, именно природное любопытство делает Стивена таким хорошим подкастером, чему Луиза не нарадуется. Кристи обращается с омаром неумело, и Клэр помогает ей добыть из клешни мясо. Энни молчалива, сосредоточена на своей тарелке, иногда передает то или это, считает своим долгом удостовериться, что всем хватает масла и супа. Луиза выпивает еще бокал.
И дальше в том же духе. Вроде обычный ужин. Но на самом деле именно к этому событию они шли все лето, кирпичик за кирпичиком, день за днем. Небеса с океаном в панорамном окне вносят свою лепту, изумительно преображаясь с закатом. Луиза загуглила перед ужином солнечный калькулятор, солнце сядет сразу после семи тридцати. В июне, когда они только приехали, оно садилось почти в восемь тридцать. Лето стремительно движется к осени.
А затем – десерт. Перемена в атмосфере; метаморфоза. Вечер брызжет им в лицо, словно пес, вылезший из воды.
– О, любимый, – говорит Энни. – Здравствуй.
Все оборачиваются.
В дверном проеме, в лучах закатного солнца, очерчивающих плечи и внушительный подбородок, стоит Мартин Фицджеральд. Энни приподнимается, и при взгляде на ее лицо, выражающее такую
Она говорит: «Папа», Клэр говорит: «Привет, деда», и даже Дэнни кивает, здороваясь: «Ваша честь».
– Мне лучше, – объявляет Мартин Фицджеральд. Он оглядывает стол с полным осознанием происходящего. – Подумал, что спущусь к вам.
– Мне лучше, – говорит он. – Подумал, что спущусь к вам.
И от этих слов вся комната приходит в движение, начинается суета. Отодвигается стул; появляются салфетка, стакан воды, кусок пирога.
Разговор возобновляется, но Мартин не слушает. Он потерян в своих мыслях, тонет в них. Люди не понимают, как иной раз пугает и сбивает с толку то, куда уводит его разум. Но порой он оказывается в прошлом, где находит несказанное утешение, потому что прошлое похоже на теплый бассейн, в который можно бесконечно погружаться и погружаться, не достигая дна. Можно провести в нем вечность.
– Я подумала, почему бы не поехать в Смотровую башню на выходные, – говорит Энни за завтраком.
Мартин поднимает глаза от газеты. Рано, семь часов утра, а Энни уже при параде: джинсы, блузка, балетки, серьги, прическа. Луиза еще в пижаме, красивые волосы растрепаны – те самые волосы, которыми любили восхищаться старушки на улицах, останавливая Энни с коляской.
– Только вторник. А мы уже планируем выходные?
– А почему нет? – отвечает Энни. – Они настанут раньше, чем ты думаешь! Оно всегда так.
На дворе октябрь, и Мартину казалось, что сезон они благополучно закрыли.
– Не могу на выходных. Придется работать допоздна всю неделю и, скорее всего, задействовать воскресенье. – Он возвращается к газете. Билл Клинтон считает, что Джордж Буш не прочь водить дружбу с мировыми диктаторами.
– Ты мог бы работать дома. Родители тебе не помешают, я им скажу. Можешь занять спальню на первом этаже, будет тебе кабинет. Или устроиться в гостиной с видом на океан! Разложим тебе складной стол.
– Я не могу работать там. Надо быть возле офиса. Документы… – С каким бы жаром Энни ни клялась, что никто в Смотровой башне ему не помешает, – в Смотровой башне ему всегда мешают. Хотя бы тем, что заглянут посмотреть, не нужно ли ему чего – одеяла, перекусить, пообедать, коктейля, перерыва, – это все равно называется мешать.
– Возьми документы с собой, – резонно предлагает Энни. – Можно же ускользнуть в пятницу пораньше, разве нет? (У стула Луизы прилег Фенуэй.) Ты так много работаешь, что, ей-богу, тебе необходимо отдохнуть. Покатаешься с отцом на лодке. Освободишь голову. Сезон-то закончился. На следующих выходных дом запрут. Наш последний шанс. Знаю, дело большое, но разве нельзя просто привезти документы с собой?
Волна феминизма, захлестнувшая страну, похоже, совершенно не затронула его жену, Мартин думает об этом с облегчением, но время от времени недоумевает. Энни, кажется, действительно не мечтает ни о чем, кроме домашнего очага, ребенка, мужа и родителей, ветреного скалистого побережья, коктейля и сада – ну, иногда нового платья. Свою работу она видит в том, чтобы расчищать путь для него, расстилать у его ног мягкий, плотный ковер, чтобы он не почувствовал ни одной кочки.
– Дело не только в документах, – возражает он. – Еще офисные часы.
– Зима на носу, наступит – оглянуться не успеешь. Еще пожалеем, что не съездили напоследок.
– Езжай тогда без меня, – говорит он. – Побудешь с родителями. Покатаешься на лодке с отцом, насладишься погодой.