– Была, – отвечает Энни, – ох как была. Все говорила с куклами, придумывала им какую-то свою жизнь, обстоятельства. Иногда у них были ссоры – приходилось улаживать. Это у тебя от отца, скорее всего. Стремление к порядку перед лицом разногласий. Я была уверена, что ты пойдешь на юридический.
– Надо же, а я не помню.
– Мне казалось, это проклятие единственного ребенка в семье, когда почти все время играешь один. Но у Эбигейл есть брат, сестра, а она все равно витает в облаках. Как знать? Может, она займется творчеством.
– Ну уж нет, – холодно говорит Эбигейл, появляясь прямо за ними, – я скорее хочу заняться ветеринарией.
Пока Эбигейл не проявляла хоть какого-нибудь интереса к естественным наукам, хотя ее преданность собакам проверена годами и не подлежит сомнениям.
– Ты могла бы стать пианисткой, – замечает Луиза. – У тебя здорово получается, только надо заниматься получше.
То, как дружат длинные, уверенные пальцы Эбигейл с клавишами, чудо, настоящее чудо – в их семье никто не играл на музыкальных инструментах. Эбигейл не любит упражнения, а учитель говорит, что она могла бы достигнуть гораздо большего, если бы не ленилась.
– Это вряд ли, – говорит Эбигейл.
Они неторопливо гуляют по музею, и, когда настает момент, Луиза вспоминает, как бы невзначай, что в «Пекарне Атлантики» продается ее любимый хлеб на закваске.
– Но мы еще не были в доме! – негодует Эбигейл.
То есть в усадьбе Фарнсворт, соседнем здании, где когда-то жила благотворительница музея Люси Фарнсворт. Луиза не понимает, в чем же тут радость – бродить по пахнущему затхлостью дому, но Эбигейл каждый год обязательно спрашивает про усадьбу (в то время как брат с сестрой хотят поскорей покончить с прошлым и предлагают подождать снаружи, на солнышке).
– Пожалуйста? – молит Эбигейл. – И вообще, я пока вот ничуточки не голодна. Что, не пойдем?
– Конечно, пойдем, – говорит Энни.
Луиза вздыхает и зажимает локтями урчащий живот. Она выходит, чтобы позвонить Барбаре, – та сообщает, что с отцом все хорошо, сидит себе с газетой на веранде. Луиза пишет Мэтти, все ли у них в порядке, и Мэтти отвечает коротко:
Уважительной отговорки не находится – значит, идти в усадьбу.
В музее их встречает сотрудница, запахнутая в не по времени теплый кардиган, высокая и строгая, с усиками и короткими седыми волосами, – рано или поздно у Луизы будут такие же волосы, как бы она ни гнала эту мысль. Историю Луиза знает: Люси Фарнсворт, последняя владелица дома, старая дева, носившая все черное, прожила до девяноста семи; соседские дети думали, что она ведьма. Когда она умерла, все ее состояние пошло на создание художественного музея.
Эбигейл ведет Энни за руку через первую дверь в гостиную. Картины, обои, портьеры, ковры – глаза разбегаются. У Луизы кружится голова.
У Эбигейл бесконечное количество вопросов к сотруднице. А что было в этой комнате? А в этой? А дети здесь жили? А сколько им было? А в чайнике на столе в гостиной есть чай? Нет? А почему нет? Затем вопрос уже Луизе: а можно они заведут такой же ковер дома, в Бруклине?
–
Несколько лет назад у них был ремонт, и отодрать ковролин от пола стоило бешеных денег, а паркет под ним заменили белым дубом – скорее Луизу вынесут из квартиры вперед ногами, чем с этим дубом что-то сделают.
Но ни одна комната не очаровывает Эбигейл так, как кухня на первом этаже, – Эбигейл застревает там надолго, глядя на угольную печь, на глубокую мойку, на кладовую с аккуратными полочками, уставленными стеклянной и фаянсовой посудой. Налюбовавшись кухней, Эбигейл идет любоваться лестницами – одной с ковром и другой без.
– Это для прислуги, – с понимающим видом говорит она у задней лестницы.
Они поднимаются по парадным ступенькам, по которым до них поднимались сотни и сотни людей. У вершины лестницы висит рисунок с пастбищем, где среди овец и уток пасутся лошади. Эбигейл почитает их своим присутствием так, будто лично знает каждую лошадь.
– Кстати, – говорит Энни, – я как-то приехала сюда из Портленда на Рождество, и они проводили здесь экскурсию при свечах.
– Правда? – У Эбигейл загораются глаза. – Ты это видела? При свечах?
– Да-да. Нас провели по всем комнатам и рассказали про семью, которая здесь жила. Ты вот знала, что из их шестерых детей до взрослых лет дожили только трое?
– Шестерых! – говорит Луиза. – Надо думать, у их мамы не было времени преподавать на кафедре.
– А трое умерли? Это ужасно! – заявляет Эбигейл, глаза ее при этом полны огня и светятся восторгом. – А было украшено, когда ты приезжала на Рождество?
Энни с поджатыми губами оглядывается, вспоминая.
– Ну да, город, музей, а на Мейн-стрит, где площадь – знаешь? – вместо елки была груда из ловушек для омаров. А дом выглядел точно так же. Только горели свечи. О, было очаровательно. А в конце экскурсии мы пили какао прямо в музее.
– А я не знала, – говорит Луиза, едва ли не капризно. – Ты мне не говорила, что ездила!
– Ну не обо всем же тебе докладывать, – веско замечает Энни. И подмигивает Эбигейл.