Дом, где живет лето полностью

– Когда-нибудь я хочу жить в таком доме, как этот, – говорит Эбигейл. – Вот совсем как этот. Чтобы обставлен был точно так же. Хотя нет, я просто хочу жить в этом доме.

Она все не может оторвать взгляд от «Тайной вечери» в одной из спален, а Луизу это зрелище наводит на одну-единственную мысль – о хлебе на закваске, сразу через дорогу. Если его распродали, она этого не перенесет.

– Хочу глотнуть воздуха, – говорит Луиза матери и дочери. – Подожду вас снаружи.

Пешеходную дорожку от дома отделяет беленький штакетник, за которым умещается дворик – наверное, самый крошечный на свете. Где же играли те шестеро детей, что жили здесь? Времена были проще, думает Луиза. Играли они, скорее всего, на улице, сновали под колесами у конных экипажей. Или, может, в те времена дети вообще не играли, может, они только и делали, что нянчили младших и отбивали о камни белье. Она не замечает, как позади появляется Энни, пока не слышит вопрос:

– Долго еще Стивен будет бросать тебя одну?

– Бросать? – с раздражением переспрашивает Луиза. – Никто никого не бросает. У нас договоренность. Я тебе рассказывала. Ему нужно время, чтобы разобраться с работой. А я вовсе не одна. – Луиза сдвигает солнечные очки с макушки на глаза, теперь она непроницаема.

Мать смотрит на нее взглядом, каким смотрела в старшей школе, как бы говоря: «Не старайся, я знаю, что водки в этой бутылке было больше».

– Так-то оно так… Но неужели он не приехал бы на пару дней, если бы хотел? Пусть он в Нью-Йорке, но мы-то не в Ванкувере и не в Тимбукту. Тут всего несколько часов дороги.

Луиза балансирует на острие ножа между хладнокровием и смятением. Она чувствует, как ее перевешивает не в ту сторону.

– Все не так просто.

– А что здесь сложного? Садишься в машину и приезжаешь к жене и детям.

– Во-первых, мама, у нас только одна машина. И она здесь. Во-вторых, Стивен работает день и ночь. Компании нужен новый раунд инвестиций, чтобы двигаться вперед. Они почти у цели, но, если не будет раунда, все может пойти прахом. Ему в сто раз тяжелее, когда мы путаемся под ногами. Поверь, я бы тоже хотела, чтобы он был здесь! Но у него есть лето, они там со всем разберутся, и мы вернемся к обычному распорядку.

Она смаргивает неожиданные слезы, надеясь, что здесь разговор и окончится.

– Понимаю, – говорит Энни, – но так… – Она умолкает, и Луиза мысленно договаривает за нее: Но мы с твоим отцом на такое не пошли бы. Или: Но так в браке дела не делаются.

Однако Энни говорит с неожиданным сочувствием:

– Так легче не станет – ни одному, ни другому. – Она хмурится. – Учитывая, что вы оба много работаете, это все тяжело, наверное.

Луиза пристально смотрит на Энни. От облегчения, что мать ее не укоряет, едва не подкашиваются ноги. Мама понимает!

– Ага… В смысле, да. Тяжело.

Остров Питкэрн, ее незабвенный Питкэрн, все время зовущий к себе, на чей зов она не отвечает. В Совьем Клюве им осталось еще пятьдесят два дня, значит, теперь нужно писать по пять страниц в день.

Дверь дома открывается, выходят две женщины. Луиза чувствует, что ходит по тонкой грани, но надо идти до конца. Надо проявить уважение к маминой жизни, маминой работе, но при этом показать, что все действительно не так просто.

– Я хочу сказать, что у вас… немного по-другому. Правда по-другому. Для вас обоих на первом месте была папина карьера. Ты столько вкладывала в семью, а что… Ладно, неважно.

– Что «а что»?

– А что получила взамен? После всех стараний? Ты об этом думала?

Вдруг объявляется Эбигейл, яркая травинка среди грибов. Она берет Энни и Луизу за руки, и Луиза удивляется, какие твердые у нее пальцы, и снова думает о пианино.

– Вот теперь я проголодалась, – говорит Эбигейл. – Пошли кушать?

Энни встречается взглядом с Луизой поверх головы Эбигейл – то есть встретилась бы, если бы не солнечные очки, которые Луиза по ряду причин не снимает.

– Я получила это, – говорит Энни. – Я получила тебя, свою дочь, получила твоих детей – моих внуков.

Мэтти разминается прямо у входной двери, и Луиза спрашивает через сетку от насекомых:

– Не мог бы ты присмотреть за Клэр, пока мы с бабушкой отвезем Эбигейл в Фарнсворт?

Мэтти ставит правую ногу на землю и поднимает левую. Он чувствует, как подтянуты мышцы живота, можно сосчитать ребра, пока стоишь у зеркала в одних шортах. Его сердце – твердое, как кулак, и такое же крепкое – весьма мощная машинка. Пульс в состоянии покоя пятьдесят пять. Мэтти может пробежать восемь миль. А к концу лета сможет двенадцать.

– А зачем?

– Затем, что я тебя прошу, – говорит Луиза. – Или, может, поедешь за компанию?

– Что я там забыл?

Он говорит так потому, что мама любит Фарнсворт – он это знает, – а на маму он зол. Напрямую об этом никто не говорит, но понятно, что это из-за мамы папа не приезжает.

– Ладно. Клэр тоже не хочет. Тебе не надо вокруг нее прыгать, просто будь рядом на случай, если ей что-нибудь понадобится.

– А почему я?