– Ты, должно быть, смелая. – Хейзел улыбается еще шире, отчего на щеках у нее проступают ямочки. – Дедуля у меня работает – вытаскивает ловушки из воды, он сказал, что если мне станет скучно, пока они с бабушкой на работе, я могу приходить сюда. Я же не помешаю, да?
Мэтти обнаруживает у себя голос, готовится применить его по назначению.
– Нисколечко, – говорит он. Получилось хрипло, он прокашливается. – Вода – это не наше.
– А земля – наше, – говорит Клэр.
Мэтти предостерегает ее взглядом. Как же Клэр ненавидит этот взгляд.
– Наше же?
– Земля – да, но не вода.
– Камни наши.
– Нет, Клэр, я уверен, камни не наши.
– Значит, у нее есть имя! – восклицает Хейзел. – Привет, Клэр.
– А я Мэтти. – Мэтти поправляет на носу очки – бесполезно, они сразу же соскользнут обратно.
– Лучше сними, – говорит Клэр, глядя на шлепанцы Хейзел, – а то грохнешься. На камнях бывает очень скользко.
Хейзел вскидывает голову.
– Я умею держать равновесие. – Изящный, воздушный жест рукой. – Я раньше ходила на гимнастику. – Улыбка в сторону Клэр еще шире, в уголках рта видна ярко-зеленая жвачка. – Мне нравится твоя футболка с Хогвартсом.
Мэтти видит, с какой осторожностью Клэр вытаскивает из себя слово – как осколок стекла из кожи:
– Спасибо.
– Обожаю «Гарри Поттера», – говорит Хейзел.
– Неправда, – не верит Клэр, – не может быть. Ты… а тебе сколько?
– Тринадцать.
– Старше тебя, – многозначительно и совершенно без надобности говорит Клэр брату. Она переводит взгляд на Хейзел: – Ты уже взрослая для «Гарри Поттера».
– Мне же не всегда было тринадцать, – возражает Хейзел. – Когда-то мне было столько же, сколько тебе, и я обожала «Гарри Поттера». До самого шестого класса. И до сих пор обожаю. Я просто не говорю никому. То есть говорю только тем, кто понимает.
Клэр поджимает губы, пристально смотрит на Хейзел и строго спрашивает:
– Ты что, красишься?
Хейзел смеется.
– Немного. А ты?
Клэр глядит изумленно.
–
– Если захочешь, я тебя накрашу, – предлагает Хейзел. – Только чтобы никто не видел.
Клэр равнодушно задирает подбородок, отгоняя соблазн.
Хейзел садится на широкий плоский камень, окуная руку в воду.
– Я хочу купаться, – объявляет она. – Хотите со мной?
– Нет, спасибо, – сдержанно говорит Клэр, не распространяясь, что без разрешения взрослых в воду ей нельзя, а у Полин она спрашивать не собирается.
– А я хочу! – Мэтти вскакивает на ноги. Лицо его загорается под внимательным, оценивающим взглядом Хейзел.
– У нас же
Они договорились поиграть в карты – в «Пощечину», договорились пошпионить за Полин, договорились собрать пазл с тремя парусниками, начатый в гостиной на доске для пазлов (пока найдено только три угла из четырех!).
– Можем чуть-чуть отложить планы. Весь день впереди. Их еще долго не будет.
– Кого – их? – спрашивает Хейзел.
– Мамы, бабушки и сестры.
– Эбигейл десять, – добавляет Клэр. – И она любит музеи.
– И я люблю музеи, – говорит Хейзел.
– И я, – говорит Мэтти.
Клэр закатывает глаза так, что те едва не выскакивают из глазниц.
– Ну, у меня есть дела в доме, – заявляет Клэр, со злостью пиная камушек.
Она тяжело шагает по валунам, поскальзывается и, выправившись, идет прямо к дому. Мэтти следит, как ее маленькая сердитая фигурка забирается на веранду и скрывается за раздвижной дверью. Надо бы пойти за ней, но он не в состоянии. Хейзел – солнце Нэшвилла, а он – планета, застрявшая на его орбите.
Спустя день после поездки в Фарнсворт Луиза возвращается с почты и видит на подъездной дороге незнакомую машину. Она звякает ключами о столик в коридоре.
– Есть кто дома?
Дверь в отцовский кабинет закрыта. Откуда-то, виляя хвостом, прибегает Отис.
– Мам?
– Я здесь. – Голос Энни доносится из столовой. Энни сидит на скамеечке и вышивает.
– Где все? И чья это там машина?
Энни, не отрываясь от своего занятия, кивает в сторону океана:
– Дети там. – Затем пристально глядит на работу и хмурится. – Полин поехала за покупками. Дэнни чинит подпорную стенку – знаешь, она сто лет как разваливается. Барбара почти достирала кое-какие вещи отца. А к нам, то есть к нему, приехала Нина Доусон. Они в его кабинете.
Энни – словно дирижер Кит Локхарт минус потное лицо; сама без инструмента, но не будь ее палочки, семейный оркестр вмиг заглох бы.
– Судья Доусон? Правда? Как она мне нравится!
Они сидят в углу комнаты, Энни на своей скамеечке, Луиза рядом на стуле. Когда Мартин уходил в отставку, среди судей было две женщины, одна из них – судья Доусон. Она моложе Мартина лет на восемь-десять и до сих пор занимает свою должность; ходят слухи, что она следующая в очереди на пост председателя. Как-то, вернувшись из колледжа, Луиза с родителями побывала на летнем пикнике с барбекю, где судья Доусон в юбке до колен обыгрывала в бадминтон всех и каждого – не щадя даже детей.