Дом, где живет лето полностью

Дверь Мартина им не видно, но слышно, как она открывается и закрывается, и вскоре в комнате появляется судья Доусон. Она поборолась бы с Энни за звание «Самой элегантной дамы в летах» – сарафан с босоножками, темные пряди до подбородка, золотые серьги-колечки и помада. Как получается, что она, Луиза, окружена женщинами, словно сошедшими с фотографий из глянцевого журнала, а сама с трудом находит среди вещей чистый лифчик? Луизе нравится думать, что и ее старость будет исполнена такой грации и самообладания, однако есть опасения, что в готовую выпечку уже не добавишь новый ингредиент.

Энни и Луиза встают.

– Нина! Ну, как прошло?

Глаза судьи Доусон на мокром месте.

Она заключает Энни в долгие объятия и говорит что-то ей на ухо так тихо, что Луиза не улавливает ни словечка. Что бы то ни было, на лице Энни появляется улыбка. Отец Луизы проработал в суде двадцать лет, коллеги были его ближайшими друзьями, и супруги коллег тоже сблизились. Действительно, как семья.

– Ох, Энни, – говорит судья Доусон. – Энни, Энни, Энни. И ты, Луиза. – Она берет руку Луизы в свои и крепко пожимает. – Какая ты красивая. И какая взрослая.

– Ну… – только и может ответить Луиза, смутившись и чувствуя себя недостойной и не такой уж взрослой, – в мыслях все тот же разлад, что был и в пятнадцать, и в двадцать пять. – Да… То есть спасибо.

(Может, под «взрослая» судья Доусон имела в виду «плохо сохранившаяся»?)

– Профессор университета! Мама сказала, ты пишешь книгу? Ты не подумай, я ни капельки не удивлена, просто восхищаюсь!

Хочется сказать: Если под «пишешь книгу» вы имеете в виду «не садишься писать книгу», то да, я пишу книгу. Но говорит Луиза другое:

– Так здорово, что вы заглянули. Для папы это ценно, даже если по нему не видно.

Кожа у судьи Доусон молочно-белая – надо полагать, результат тщательнейшего ухода вкупе с часами, проведенными в помещении, в судебном кабинете, за чтением бумажек, за составлением бумажек, за размышлениями и Очень Важной Работой. Луиза прочитала как-то, что Рут Бейдер Гинзбург (земля ей пухом, самым мягким и легким пухом) спала всего пару часов в сутки. О том, какой преданности, какого умственного напряжения и каких жертв требует судейская карьера, часто забывают. В высшем суде, а затем в качестве председателя Федерального окружного суда штата Мартин неустанно боролся, чтобы наркоманам, если они совершили ненасильственные преступления, назначали реабилитацию, а не тюремный срок. Сколько обвинений в попустительстве сыпалось на Мартина в первые дни? Сколько боев пришлось ему выстоять, чтобы получить средства? Сколько людей, проходивших по делам о наркотиках, не попало под жернова тюремной системы, где они варились бы десятилетиями? К некоторым из них Мартин приходил на выпускной вечер; со слезами на глазах он рассказывал Луизе и Энни о воссоединении молодых матерей с детьми, которых забрала служба опеки.

– Не присядешь? – предлагает Энни. – Давай поговорим с тобой хоть пару минуток. Будешь чай или кофе?

– Чай – то, что нужно, – отвечает судья Доусон.

– Я принесу, – говорит Луиза. – А вы тут посекретничайте.

Чайник с подогревом, кружки, чайные пакетики. Сливки и сахар на блюдечке. Блюдечко приходится удерживать на локте, в руках – по кружке. Луиза возвращается в комнату во время рассказа судьи Доусон:

– …и пока у нас было ежегодное собрание, для супругов устроили обед?

– Помню-помню, – отвечает Энни.

– И мой Роберт, конечно, пошел, потому что ему нравилось такое, даже если приходилось брать отгул на работе. Кому-то пришло в голову организовать какие-нибудь тематические посиделки после обеда – ну, где будут одни супруги. Это еще до того, как пришла Сэнди Лопез, так что Роберт был единственным мужем среди жен. – Судья Доусон, держась за бока, сгибается и едва не трясется от смеха. – И они решили заняться вязанием!

– Вязание! – Энни через стол кладет ладонь на руку судьи Доусон. – Да как же не помнить! Та дама в рождественском свитере – она хвасталась этим свитером направо и налево, такое не забывается! А Роберт держался молодцом. Пряжу почти сразу запутал, но сидел как ни в чем не бывало и распутывал! О, Роберт. – Энни качает головой. – Спасибо, милая, – говорит она, когда Луиза ставит на стол кружки, сливки и сахар.

Бывает, в разговоре наступает молчание – особое молчание, когда людям хорошо в обществе друг друга и никто не пытается заполнить паузу, сейчас именно такой момент, и Луизе думается вдруг, что судья Доусон и Роберт бесконечно правы. Роберт – муж судьи, но также и директор школы. Может, именно так и нужно строить свою жизнь, брак, историю, наследие. Ходить на званые обеды, путаться в пряже, не представляя, чем отличается жемчужная вязка от чулочной, и не переживать, что у тебя единственного за столом руки-крюки. Может, супругам нужно чувствовать себя одной командой.

– Посиди с нами, Луиза, – говорит судья Доусон. – Где твоя чашка? Ты себе захватила?