– Дитя любви – это ребенок, которого очень-очень любят.
– О, вот это здорово, – говорит Клэр. – Значит, я – дитя любви.
Она переворачивается на другой бок и снова засыпает.
В обеденную смену у Кристи половина террасы, вторая половина у Тодда, который, когда не в зале, работает еще и в баре. День ясный, погожий, гавань до мола как на ладони. Движение на воде, как всегда, оживленное: из Кэмдена приходят лодки побольше, туда-сюда снуют лодки поменьше, и по всему причалу слышатся обрывки разговоров, детские вопли – то ли плач, то ли смех – и крики чаек.
За столиком номер три – обслуживает Тодд – сидят две женщины за шестьдесят, одна с темными волосами, другая – со светло-серебристыми. Это столик на четверых, но женщины выбрали места рядом, а не друг напротив друга, что говорит о близких отношениях.
– Вот что самое печальное, – говорит женщина с темными волосами.
Что-то в ее голосе заставляет Кристи остановиться и прислушаться.
– Сердце кровью обливается. Поверь мне, Коринн, Мартин Фицджеральд – один из лучших умов, что я знала за все время, и в суде, и до того. В конторе, в юридической школе. Если бы не он, не знаю даже,
Кристи мучительно долго убирает с шестого столика – так долго, что уже ловит на себе взгляды Фернандо, вставшего в дверях, – но грохот подноса с другой стороны террасы заглушает слова женщины.
Она оставляет седьмому столику счет, роняет салфетку возле четвертого и наклоняется, чтобы поднять. Тщательно складывает чистую салфетку втрое и подкладывает под ножку якобы качающегося стола, а пока рассматривает женщин. Они пьют белое вино и едят салаты. У обеих дорогие стрижки и дорогой парфюм, у каждой по дорогому браслету (серебряный и золотой), и даже то, как они склоняют головы друг к другу, смотрится дорого, как если бы их учили этому в специальной дорогой школе.
– Кошмарная болезнь, – говорит та, что с серебристыми волосами. – Просто кошмарная. Я знаю, Нина. Как горько это слышать.
– Кристи! – одергивает Фернандо. Он стоит прямо у нее за спиной.
– Извините, – отвечает она. – Этот столик, он опять за свое.
Спустя какое-то время Кристи и Тодд ждут у бара напитки и Кристи спрашивает:
– Кто та женщина? За столиком номер четыре? С темными волосами.
Тодд пожимает плечами:
– Да понятия не имею. Ты думаешь, я гостей каждого по имени знаю?
– Ну, выходит, не знаешь, – отвечает она.
Он ухмыляется и украшает хард-зельцер долькой лайма.
– А ты, стало быть, гостей знаешь по именам?
– Еще чего. Нет, конечно. Показалось, что я где-то ее видела.
В коленях слабость. Может, Кристи просто неправильно услышала.
В конце смены она складывает салфетки для столовых приборов, думая о том, что сделает, когда закончит на сегодня. Дэнни после Гила работает у Фицджеральдов, так что время есть. Еще пару часов его не будет.
– Земля вызывает Кристи, – подает голос Фернандо.
Как он умудряется быть везде? Выскакивает, как кротовая башка в «Замочи крота». Она собирается с духом и поднимает глаза. За ухом у Фернандо ручка, в руках доска-планшет.
– Не хочешь выйти еще раз? Лекси позвонила, что заболела.
– Сегодня не могу, – отвечает Кристи. – Без обид, Фернандо.
Лекси заболела, как же. Из Атланты приехал ее парень, и они идут погулять в Кэмдене. В «Питер Оттс» у них заказан столик, Кристи стояла рядом, когда Лекси его бронировала. В семь, столик на террасе. Для официанта нет ничего приятней, чем сходить в чужой ресторан, где тебя самого будут кормить-поить. Кристи все понимает, и Лекси ей нравится, но это не ее проблемы. Она устала, страшно устала. Какая уж тут вторая смена.
– Что, планы? – усмехается Фернандо. – Грандиозный выход?
– Типа того, – отвечает Кристи. – Тебе какая разница?
Нетфликс, пицца. И еще одно дельце.
– Ну, сама виновата. Лекси, между прочим, была бы на первой зоне.
Первая зона – лучшая. После хорошего вечера уходишь домой самое меньшее с парой сотен в кармане.
– А мне-то что, – говорит Кристи, пожимая плечами, но не так уж равнодушно.
Ее «нет» будет стоить больших денег. По дороге на работу ей снова поступил звонок от коллектора, номер на экране был скрыт, так что она не ответила, хотя знала, что рано или поздно до нее доберутся. Прикидывая, сколько запеченной фаршированной пикши ей придется продать, чтобы скопить двадцать семь тысяч долларов, она хочет лечь в груду салфеток и заснуть, пока кто-нибудь другой не разберется с этим за нее.
– Улыбалась бы почаще, – говорит Фернандо, когда она регистрирует время ухода. – Так гораздо симпатичней.