Дом, где живет лето полностью

– То же, что и ты, наверное. Погулять собрался. У меня выходной. Еще за птицами понаблюдать. В прошлый раз я видел тут американского полевого луня.

– Ого, – отвечает Луиза. – Подумать только! (Что сказать дальше?) А это хорошо?

– Это потрясающе. Я тут, видишь ли, бёрдвотчером заделался. Полевого луня уже давно высматриваю – он не слишком любит появляться на публике. Тебе нравятся птицы?

– Ну да, – отвечает Луиза, – нравятся.

Отис припадает к ноге Луизы, напоминая о себе. Она кивает на него и объясняет:

– А мне вот поручили выгул.

– Отис, – значительно произносит Марк. – Приятно снова встретиться. (Кончик собачьего хвоста ходит туда-сюда, как веер.) Хочешь, пройдемся? Или ты надеялась побыть в одиночестве?

Луиза вспоминает Эбигейл и чувствует укол совести. Но Эбигейл, в конце концов, не взрослая.

– Давай.

Идти легко, даже Отису, который ни разу не атлет. Узкая тропинка вьется вокруг деревьев. Что это, ели? Пихты? Березы? Трудно сказать. Вдоль тропинки идет невысокая каменная ограда, поросшая мхом. Повсюду древесные корни. Когда Луиза спотыкается, Марк ловит ее за руку, брякнув: «Стой, неваляшка». (Неваляшка? Что-то из дедушкиного лексикона. Это точно тот самый мальчик, с которым она сидела в бостонском вельботе?)

Не успели они оглянуться, как уже дошли до Пенобскот-Бей, и хотя это тот же залив, который виден из окон Смотровой башни, отсюда он кажется новым, незнакомым. Луиза отцепляет поводок Отиса и вспоминает о складной миске для воды, которую взяла с собой. Она наполняет ее из бутылки и ставит перед Отисом – тот пьет, пока миска не пустеет.

– Здесь так спокойно, – говорит Луиза. – Никто ничего от меня не хочет. Рай, да и только. – Она проводит рукой по мягкой собачьей шерсти. Это предательство, говорить так? Она добавляет на всякий случай: – Я люблю своих детей. Конечно же, люблю. Но каждому когда-нибудь требуется перерыв.

– Твои дети – это чудо, Луиза. Такие забавные. И смышленые. – Марк замолкает, глядя на воду. – Всегда думал, что и у меня будет так. Шумная семья. Куча детей. Каково это?

Луиза быстро подбирает слово.

– Суматоха. Постоянно. Накрывает с головой. Забываешь обо всем на свете. Ни на что бы не променяла. Я говорю о них как о едином целом, да? Но на самом деле каждый – личность, отдельное существо со своими желаниями, нуждами, особенностями.

– Например?

– Ох, да зачем тебе это? Это скучно. Слушать о чужих детях все равно что слушать о чужих мечтах. Интересно, только если у самого есть дети или мечты.

– И вовсе не скучно. Вот честное слово. Расскажи!

– Правда?

Он кивает.

– Что ж… Мэтти прибежит с пластырем, если ты порезался бумагой. Эбигейл – это ходячий сарказм, она его понимает и сама может выдать, хоть стой, хоть падай. А у Клэр самые теплые объятия.

Отис ерзает на камне, распластавшись на боку, но не просыпается. У семьи Маклин в Бруклине нет собаки. Это было бы несправедливо по отношению к животному – прогулки по расписанию, а потом весь день в четырех стенах. Луиза даже забыла, какое умиротворение испытываешь, глядя, как спит собака – всегда мирно и безмятежно.

– Почему ты так и не завел детей? – спрашивает она.

Марк не то вздыхает, не то фыркает.

– Я очень хотел. Но она – вторая жена – нет. Камень преткновения, как говорится. Поэтому и развелись. И вот посмотрите на меня: ни жены, ни детей. – В уголках глаз у него лучатся морщинки – как в тот день, когда он приехал по вызову. – Хотя бы работа радует. Одно очко из трех – неплохо, а?

– Я не математик, – говорит Луиза, – но, кажется, это меньше половины.

Он смеется:

– Твоя правда, меньше.

– А где сейчас твоя вторая жена?

– В Сиэтле. Счастлива безумно. Она человек городской. Захолустье вроде Мэна – нет уж, увольте.

– Ничего себе – захолустье. – Луиза смотрит на океан. – Центральная часть побережья – это, по-твоему, захолустье?

– По-моему, нет, – улыбается Марк. – Но для нее – хуже не придумаешь.

Они молчат пару минут. Луиза замечает в скале небольшой грот. На дне его скопилась вода, образовав лужу.

– Совий Клюв – мое любимое место в мире, – вдруг говорит она.

И неожиданно для самой себя выдает Марку все: что мама хочет продать дом, чтобы оплатить уход за отцом, что она, Луиза, хочет использовать их со Стивеном Чрезвычайный фонд, чтобы сберечь дом, и что Стивен не согласен. Она рассказывает даже, как Стивен хотел вложить эти деньги в бизнес, а она запретила, стукнув кулаком по столу.

– Сама не знаю, как руку не сломала, – добавляет она.

Марк хохочет так, что чуть не всхрапывает.

– Н-да, а я и забыл, до чего ты смешная!

– Думаешь, это смешно? – спрашивает Луиза.

Этим летом бывало по-всякому, но смешно, пожалуй, ни разу.

– Нет, ты смешная! Ты просто уморительная! Мы же хохотали днями напролет, забыла?

Забыла ли она? О нет, она не забыла. Это было так давно – а кажется, только вчера: как все они смеялись, и Николь тоже, смеялись так, как можно смеяться только в юности, когда знать не знаешь ни забот, ни хлопот.

Улыбка исчезает с лица Марка. Он смотрит ей в глаза:

– Я понимаю. Насчет дома. Понимаю, что ты чувствуешь.

– Правда? – Какое счастье! Хоть кто-то.