Дом, где живет лето полностью

– Я… Я бы сделала иначе. Не знаю. Но по-другому никак.

– На моем месте. Не на твоем. Тебе легко говорить, имея собственную карьеру. А ты знаешь, в чем заключалась моя карьера? – Тут в голосе Энни появляется что-то, чего Луиза никогда не слышала. Можно назвать это горечью.

– Знаю, – шепчет Луиза.

– Ну конечно, знаешь. Быть женой судьи – вот моя карьера. Быть дочерью моих родителей. Быть твоей матерью. А знаешь, кто бы пострадал, если бы твой отец «понес ответственность»? – Энни показывает в воздухе кавычки. (Луиза не думала, что мама знает такой жест, никогда не видела его у нее.)

Луиза не отвечает.

– Все мы. Не только он, но и ты, и я. Его карьера, репутация – все коту под хвост. И то же было бы с нашей стабильностью, твоей и моей. С нашей жизнью, соседями, друзьями. Вероятно, со школой. Может, нам пришлось бы переезжать и начинать все сначала где-нибудь еще. Но у нас была счастливая жизнь. Хорошая жизнь. Я не собиралась отказываться от нее, отпускать мужа к какой-то девчонке-курьерше, чтобы он создал с ней новую семью. Не хотела проделывать весь этот путь в одиночку. Ради семьи люди идут на жертвы, Луиза. Прощают друг другу ошибки. И иногда помогают исправить. Так поступают родители. Так поступают взрослые. Так поступила и я.

– Но чек раз в три месяца? Ты стала соучастницей. Была жертвой, а стала соучастницей.

– Жизнь – это хаос, Луиза. Она не бывает идеальной. Надо уметь прощать. Избитая, но все же истина.

– Я так не думаю, – отвечает Луиза. – Не всегда. Не всегда надо прощать. Я поверить не могу, что все эти годы… А я выяснила только сейчас – и вот так! Это… это просто… – не зная, что сказать, она говорит то, что, как ей кажется, заденет маму сильнее, – полная херня. (Энни терпеть не может брани.) Он предал и меня тоже, знаешь ли, не только тебя.

– Я понимаю, – говорит Энни. – Поверь мне, я все понимаю.

Раздвижные двери не созданы для того, чтобы в гневе хлопать ими, но при желании можно хлопнуть и раздвижной дверью, что Луиза и делает. Она не кричит детям, что скоро вернется, не спрашивает, хотя спрашивает всегда, понадобится ли им что-нибудь, пока ее не будет. Она молча хватает со столика в прихожей ключи от машины и выходит.

Когда Луиза была ребенком, хотя бы раз в год они бывали у маяка Совьего Клюва. У самой Луизы создать для детей подобную традицию не получилось. Может, потому что они никогда не приезжали на все лето. Или, может, потому что загнать троих детей куда бы то ни было сложнее, чем одного. А может, Луиза просто слишком ленива.

По дороге к маяку Луиза почти не замечает, как красива городская пристань, при виде которой ее сердце обычно наполнялось покоем, особенно в это время дня, когда, заполняя причалы, к берегу возвращаются лодки. Она проносится мимо магазинчика, где продаются омары, словно его здесь и нет. Ей неинтересно, какие дома на набережной между Мейн-стрит и Лайтхауз-роуд пережили за зиму капитальный ремонт. Гнев затмевает все.

Подначиваемая злостью и бессилием, она врывается на парковку у маяка как на пожар. Может, не совсем как на пожар (парковка полна придурков-туристов, не хватало еще кого-то сбить), но так, словно у нее на глазах загорелась урна. Она со всей силы захлопывает дверь минивэна и угрюмо шагает через парковку. Она не оглядывается на холм, откуда можно спуститься к самой воде, где она счастливо уплетала сэндвичи с арахисовым маслом за одним из столиков для пикника, в то время как у ее отца, уважаемого юриста, а потом уважаемого судьи, был еще один ребенок. Океанская даль не трогает Луизу. То замерзающая, то оттаивающая зимой тропинка неровная и изрытая, и широко шагать по ней тяжело, но Луизе все равно. Она быстрым, тяжелым шагом проходит мимо неторопливо гуляющей счастливой парочки, держащейся за руки, и обгоняет мальчика лет шести, который хвостиком идет за отцом. Оказавшись у маяка, Луиза взбегает по пятидесяти двум ступеням и, тяжело дыша, оказывается на вершине. Помимо того, что ей лгали двадцать девять лет ее жизни, оказывается, что она совершенно не в форме.

Она пытается дозвониться до Стивена, но дозванивается только до Греты.

– Дай угадаю, – холодно говорит Грета. – Снова срочно? Пусть перезвонит как можно скорее?

– Именно так, – огрызается Луиза.

Она озирается. Панорама гавани словно растворяет ее смятение. И все же этого недостаточно. Ребенком Луиза, стоя на этом самом месте, любила думать обо всех кораблях, что шли на свет этого маяка с тех пор, как его построили здесь в 1825 году. Она думала о том, как она мала и как малы ее проблемы в этой необъятной Вселенной – перед лицом этого необъятного океана. Она хочет вспомнить эти ощущения.

Но бесполезно. Бесполезно, потому что она вне себя от злости. Она злится на отца (конечно, как иначе?), хотя не уверена, что можно всерьез злиться на того, кто больше не отвечает за свои поступки. Она злится на мать. На мать можно злиться еще сильнее – просто потому, что на нее хотя бы можно злиться.