Спускается Луиза гораздо медленнее, чем поднималась. Столкнувшись внизу с небольшой компанией подростков, она едва не распихивает их локтями. На веранде у нее осталось еще полстакана джин-тоника, а ей очень нужно выпить. Она едет обратно в том же подавленном состоянии. Проезжает почту и универмаг, где делают потрясающие сэндвичи с яйцом, и в конце концов возвращается к Смотровой башне. Дома тихо, только в кухне звякает посуда: Полин готовит ужин.
– Эй? – зовет Луиза, но никто не отзывается. Дети, наверное, каждый у себя или отправились на валуны. Как раз сейчас отлив. Вдруг с веранды раздается голос матери:
– Я тут.
Луиза кивает Полин, затем открывает холодильник и достает бутылку белого вина. Наливает себе большой бокал и выносит на веранду. Садится в кресло-качалку. У мамы свежий стакан джин-тоника. Она мельком глядит на Луизу и отводит глаза к океану.
– У меня есть вопросы, – объявляет Луиза.
– Задавай. – Небольшой кивок, уступка.
– Были другие случаи, кроме этого?
– Нет.
– Как ты можешь быть уверена?
– Я уверена, Луиза. Это так. Я уверена.
Луиза делает глубокий вдох.
– Сколько ты ей отправляла?
Энни ковыряет соломинку, торчащую из подлокотника.
– Не хочу об этом. Это была моя забота, не твоя.
– Если бы все эти годы ты не посылала им денег, пришлось бы нам сейчас продавать дом?
Энни медлит. Она отпивает джин-тоник, Луиза – белое вино, кресло-качалка успевает скрипнуть четырежды (туда-сюда, туда-сюда), появившийся на востоке парусник исчезает на западе прежде, чем Энни дает ответ. Она ставит стакан на столик.
– Не знаю. Может быть. Может быть, не так скоро.
– Хорошо, последний вопрос. Как ты смогла простить его? Я понимаю
– А вот как. – Энни показывает Луизе дюйм пространства между большим и указательным пальцами. – Эти отношения длились несколько месяцев. А наш брак – сорок лет. Вот как. – Пальцы сближаются, как будто Энни держит карандаш. – Столько времени они просуществовали, и это – на фоне вечности. Вот как.
После ужина Луиза сидит у себя на кровати, скрестив ноги, над заметками о Питкэрне, когда к ней стучится Энни. Дом притих, дети разошлись по комнатам, спят или притворяются, и Мартин тоже в кровати. Луиза все смотрит и смотрит на предложение:
Да и черт с ним. Такое облегчение – слышать стук в дверь. Луиза говорит «Войдите!», и входит Энни с двумя стаканами виски. Она протягивает Луизе стакан.
– Пришла пожелать спокойной ночи. Держи. Хорошая штука. Односолодовый, двадцатилетней выдержки.
– Не думаю, что я достойна, – отвечает Луиза.
Сколько она помнит, родители всегда заканчивали день так. Бокал виски, чтобы «укротить драконов и успокоить нервы», как говорит мама. Что ж, по крайней мере теперь Луиза узнала этих драконов.
– Ты достойна, – говорит Энни. И целует Луизу в лоб, как в детстве. Луиза улавливает аромат «Шалимара» или чего-то более туманного и загадочного, аромат тайны.
Мэтти зашнуровывает кроссовки у входной двери, когда позади него появляется бабушка. Он оборачивается. Бабушка поигрывает ключами от машины.
– Мэттью, пойдем со мной, у меня есть к тебе дело. (Энни – единственный человек в мире, который зовет его Мэттью.)
– Ко мне? Сейчас?
Легкий день, всего четыре мили медленным темпом, и все же их нужно пробежать.
Энни едва заметно улыбается.
– А к кому? Здесь, кроме тебя, никого нет.
Мэтти с надеждой окидывает взглядом двор:
– Ну да, нет.
Во дворе только Дэнни, все время Дэнни. Сегодня он соскребает старую краску с отделанной гонтом стены.
– Вот и славно. Прыгай в машину.
Энни не из тех, кому скажешь, что ты вообще-то собирался на пробежку, и не отпросишься на часок-другой, раз у нее «есть к тебе дело».
Мэтти оглядывает свои беговые шорты. Они
– Ну-ну, не зевай, – бойко говорит Энни. – Я не могу торчать тут целый день. Прошу в машину.
Машина Энни – темно-синий «мерседес» с кожаными сиденьями кремового цвета. Энни ездит на машине два года, а затем возвращает ее в обмен на новую, это называется «аренда», и Мэтти слышал от отца, что это неразумный с финансовой точки зрения подход, поскольку ты никогда не имеешь того, что можно будет впоследствии продать.
Мэтти вдыхает, стараясь уловить запах, – и ничего. Как же прекрасно, когда ничем не пахнет. Их минивэн пропах прогорклыми картофельными чипсами, парфюмерными экспериментами Эбигейл и потными ногами. Из крошек, забившихся между сиденьями и дверью, можно состряпать целый перекус. У Энни же вся машина – приборная панель, коробка передач и даже мягкий коврик под ногами – в безупречном состоянии. Их минивэн в движении кряхтит, как старик в гриппозном отделении. «Мерседес» нежно мурлычет, как кошка.
– Куда мы? – спрашивает Мэтти.