Дом, где живет лето полностью

В окне рядом с кроватью сияет солнце. Оно безжалостно, и тротуары уже раскалены как сковорода, и как только она покинет комнату с кондиционером, воздух станет тяжелым, словно она идет бродить по бесконечной сауне. Лишь одно слово находится в путаном сознании. И слово это – хватит. Она звонит в Альтуну, говорит:

– Мама, я хочу вернуться домой.

– Возвращайся, солнышко, – говорит Шейла, – конечно, возвращайся! Я познакомлю тебя кое с кем. Так хочу представить тебе Гленна!

В Альтуне Кристи вспоминает, что такое размеренная жизнь. Она спит, просыпается, ест и снова спит. Работа в обеденную смену, дома уже в четыре тридцать. Йога, трехразовое питание – а не закинуть что-то в рот перед выходом или вообще не поесть за целый день. Она бросает пить и узнаёт, каково это – просыпаться с ясной головой и без бешеного стука в груди. Ощущения, честно говоря, потрясающие.

Она никогда не видела Шейлу такой счастливой, как с Гленном. Гленн играет в гольф и возит Шейлу на природу. Они проводят отпуск на Кейп-Коде, на острове Палмс, в Орландо. Они жарят стейки и болтают на веранде с соседями. Кристи начинает считать дни без алкоголя. Один день, семнадцать дней, тридцать, тридцать пять. День сто шестьдесят второй – она возвращается со смены, а у Гленна случается первый приступ головокружения. Миг – и его уже нет. Мама опустошена, убита горем. Столько счастья, но так недолго. Еще миг – мама больна, мамы нет.

Еще миг – и Кристи в «грейхаунде», по дороге на север.

Была ли она хорошей дочерью? Три года, что она прожила дома, пока болел Гленн и пока болела Шейла, – да. Она была хорошей дочерью. Не жаловалась, работала не покладая рук. Никто бы не потребовал большего.

Но она никогда не сможет простить себя за первоначальное желание уехать и за долгое отсутствие и никогда-никогда – за то, что в годы дружбы с Твайлой ей хотелось, чтобы вместо одной Шейлы у нее было двое родителей, как мистер и миссис Эмброуз с их мисками ванильного мороженого.

Кристи смотрит: девочка еще сидит рядом. Подперла голову ручкой и, прищурившись, разглядывает двор. В телефоне так и открыт калькулятор.

– А что это у тебя? – спрашивает девочка, кивая на экран.

– Просто цифры, – отвечает Кристи.

– Понятно, – равнодушно говорит девочка.

– Татьяна! – Голос раздается из недр дома. – Ануидисюдаживо.

– Тебе пора идти, – шепчет Кристи. – Не хочу, чтобы тебя ругали.

– Я тоже, – говорит Татьяна.

Она опирается о плечо Кристи пухлой ручонкой, чтобы встать, и (Кристи кажется) держит ладошку на плече чуть дольше, чем нужно, а ладошка у нее теплая и словно дарит спокойствие – может, даже отпущение грехов.

– Луиза, у меня есть для тебя поручение.

Рано, Луиза на веранде, пьет кофе. Энни еще не одета (что бывает редко), на ней розовый пеньюар с едва заметными узорами в виде пионов. Гладкие волосы идеальны, как всегда, но без косметики и украшений она выглядит старше, и утомленнее, и не совсем похожей на себя. Луиза вспоминает их разговор за разделкой дыни и смягчается.

– Ладно уж. Что за поручение?

– Нужно найти Кристи и передать ей это.

Из кармана пеньюара с пионами Энни достает обыкновенный белый конверт, на котором ее рукой выведены имя и фамилия Кристи. Луиза берет конверт.

– Что это? Требование оставить все свои притязания?

Энни оборачивается и опирается о перила веранды. Луиза встает рядом. Небо нежно-розовое, с лиловой каймой по краям. Еще не начал ходить паром до Виналхэвена, и из Кэмдена в Рокленд тоже. Луиза слышит на воде шум мотора. Это одна из рыбацких лодок, которые бросают ловушки в их бухте. Когда мотор глохнет, с воды доносятся голоса капитана и загребного, каждое третье слово уносит ветром. Энни тянет с ответом. Луиза терпеливо ждет, глядя, как рыбаки опускают ловушку в волны. Это ее любимое время суток здесь: океан розовеет, вода тихо шлепает о камни. Сумерки она тоже любит. Любит смотреть, как за Роклендом садится солнце и небо охватывает огнем. Ей нравится полдень, когда дети в зной купаются у берега, а бухта кипит жизнью, мимо проходят паромы, гребные лодки и парусники. Ей нравится просыпаться ночью, особенно в туман, и проваливаться обратно в сон под тягучую колыбельную туманного горна. Здесь каждое время суток – ее любимое. Мысль о том, что, возможно, это последнее ее лето здесь, просто не умещается в голове.

– Там чек, – наконец говорит Энни.

– Чек на сколько? – Сердце колотится, Луиза шепчет: – На какую сумму?

– Какая разница, – отвечает Энни. – Пожалуйста, больше без вопросов, Луиза. Просто отнеси это ей, и все. Чем скорее, тем лучше.

Сказать Луизе: «Больше без вопросов» – то же самое, что сказать Эбигейл, поставив перед ней тарелку шоколадных трюфелей «Годива», что больше без шоколада.

– Но зачем? – спрашивает Луиза. – Она что, просила денег?

– Нет. – Энни закусывает губу и поворачивается к Луизе, и та видит, что на глазах у матери слезы. – Я не хотела бы вдаваться в подробности сейчас, Луиза. Если можно.

На воде снова ворчит мотор, а потом глохнет.

– А я хочу подробностей, – настаивает Луиза. – Я хочу знать.