Дом, где живет лето полностью

– Тебе, может, и да. Но ты, наверное, не понимаешь, что это значит. Он спас множество людей от тюрьмы, предоставил им лечение, вернул в семьи…

– Хорошо, допустим. Это круто и все такое. Но моей маме не стало лучше после встречи с ним! Как и мне! – Кристи глубоко вдыхает. – И если ты не хочешь, чтобы всплыло, что наш папочка не был таким уж святым, каким все его считают, тогда, очень тебя прошу, отдай этот чек своей матери и попроси выписать другой. Это, конечно, был красивый жест и все такое, но этого просто недостаточно, чтобы покрыть то, что мы потеряли.

– Всплыло? – повторяет Луиза. – Ты что, угрожаешь мне? И что ты собираешься делать, пойдешь в «Портленд Пресс Геральд» с сенсацией?

– Возможно, – отвечает Кристи. (Это и есть шантаж? Интересно. Кристи еще никогда никого не шантажировала.)

Луиза мотает головой:

– Нет. Нет, ты никуда не пойдешь. Поверь, ты не знаешь всего, у тебя сложилась неправильная картина.

На этот раз Кристи проходится по веранде туда-обратно, прежде чем ответить:

– Это с твоей точки зрения. Я знаю, что делаю. Я знаю, что тобой быть легче, чем мной. Всю жизнь было легче. Я знаю, что ты училась в частной школе, затем в университете, затем в аспирантуре. У тебя есть оба родителя, у меня нет родителей. Я вижу, какой у тебя летний дом. Просто пойми – сам факт, что у тебя есть летний дом…

– Не у меня! – возражает Луиза. – Он перейдет ко мне когда-нибудь потом.

Кристи видит, как меняется лицо Луизы, в ней тоже вскипает ярость, готовая схлестнуться с яростью Кристи. Луиза делает большой глоток вина.

– Ты думаешь, что все про меня поняла, взглянув пару раз на этот дом. Но ты не права, Кристи. Ты ничего не знаешь о моих проблемах. Ничего не знаешь о моем браке, о моей работе, о том, каким трудом мне дается и то и другое. Ты говоришь, у меня есть оба родителя? Отца у меня больше нет. С каждым днем он все дальше и дальше. Да, я знала его все эти годы, а ты нет, но зато теперь я вижу, как он уходит… – Грудь Луизы тяжело вздымается, по щеке ползет слеза.

– Мне жаль это слышать, – говорит Кристи, – правда, очень жаль. Но я…

– Сообщение от мамы, – перебивает ее Луиза и смотрит на часы. – Видимо, она скоро будет.

– Спасибо, – отвечает Кристи. – Доброй ночи.

Без пятнадцати девять. Время идти. Она вызовет такси, пока будет обходить дом, и подождет на краю дороги, где ее никто не увидит.

– Вот так, бабушка? – Хейзел берет одну из полосок теста, заранее нарезанных Полин, и кладет на пирог.

– Правильно. Вот так, осторожно, как будто малыша укладываешь.

Хейзел смеется. Точно так же, как смеялась ее мать. Сердце Полин замирает. Иногда, без подобных напоминаний, Полин не верится, что они с этим существом одной крови, так не похожа десятилетняя девочка, которую она видела три года назад, на эту – загорелую, длинноногую, бросающую свои «прям», «четко», «ваще», как лассо. Но стоит Хейзел засмеяться, как-то по-особенному наклонить голову или так же по-особенному скрестить ноги, как Полин видит на ней генетическую печать Николь.

– Правильно, – одобрительно говорит Полин. – Положим эти в ряд, видишь? А теперь через одну разверни вот так. А сюда положи длинную, перпендикулярно остальным.

Пирог с черникой с реки Уэскиг в Томастоне. Полин видит, что Хейзел старается, но укладывает вторую полоску теста слишком близко к первой. Сосредоточенно высовывает кончик языка, прямо как Николь когда-то.

– Давай, – говорит Полин, показывая, как надо. – Вот так.

Кто-то просто кладет тесто на начинку, делает пару надрезов, и все. Но не Полин. Она считает, что выкладывать решеточку – единственный верный способ печь пироги.

– Теперь смотри, я научу тебя делать яичную смазку. Тебя учили делать яичную смазку?

– Нет, мэм.

– Не надо «мэм». Просто бабушка.

– Окей, – говорит Хейзел и повторяет: – Бабушка.

Она смешивает взбитые яйца с водой.

– Так пирог будет блестеть.

Полин показывает Хейзел, как аккуратно смазать решетку, чтобы с кисти не стекало слишком много. Кисть у Полин старая, несколько щетинок торчат совсем как волосы, когда только что встал с постели. Скорее она продаст палец на ноге, чем купит новую кисть. Покончив с делом, она моет руки и вытирает их кухонным полотенцем со стойки. Хейзел делает то же, затем сует ладонь – теплую, еще влажную, с длинными изящными пальцами – в ладонь Полин.

– Бабушка? – говорит она. – Тут так здорово. Я бы прям еще осталась.

Полин чувствует, как в глазах совершенно не к месту появляются слезы. Все-таки внуки способны сотворить с сердцем такое, чего никто не может. Полин немного держит ее руку в своей, затем отпускает и в последний раз проверяет пирог, прежде чем отправить его в духовку.

– Прям так, прям эдак, – передразнивает она. – Говоришь совсем как южанка.

Глаза Хейзел становятся широкими и глубокими, словно круглый бассейн. Полин могла бы в него провалиться.

– Но, бабушка, я же и есть южанка. Я родилась и выросла на юге.