И он берет лицо Хейзел в руки, накрывая ее щеки ладонями. Он не уверен в том, что делает, но видел, что так делают в кино, да и ощущения очень даже приятные. Ладно. Следующий шаг. Наклонить голову. Напряженный момент, а что, если они наклонят голову в одну сторону? Но нет, в последнее мгновение Хейзел меняет курс, и их губы соприкасаются, потом прижимаются друг к другу, и он даже чувствует быстрый язык Хейзел у себя во рту – на вкус как мята и клубничный блеск для губ. Поцелуй не длится вечно, но и этого достаточно.
Хейзел отстраняется первой. Мэтти простоял бы так весь день и всю ночь, но не надо, чтобы дедушка сердился на Хейзел. Затем она делает лучшее из всего, что могла бы сделать, – на долю секунды утыкается носом ему в шею и шепчет: «Увидимся, Мэтти Маклин», чтобы тут же отвернуться и зашагать по гравийной дорожке в сторону дедушкиного дома.
Небеса разверзаются.
Мэтти стоит под дождем и смотрит, как она уходит, но вскоре понимает, что в горле что-то мешается, – что это?
–
В мире не найдется столько кофеина, чтобы унять похмелье Луизы. Когда она просыпается, двери в комнаты детей еще закрыты. Мама повезла отца в Кэмден к врачу. Полин сегодня нет – она у больной кузины, а Хейзел с Николь уже на полпути в Портленд, так что Луиза располагается за обеденным столом, положив перед собой рабочий блокнот и ноутбук. Бесспорно, она продвинулась. Но не с той скоростью, с какой хотелось.
Она представляет Фиби Ричардсон за изящным столом в полупустой квартире, одетую, например, в элегантный шелковый халат поверх пижамы в тон. Потягивающую, например, «мимозу». Луиза видит, как слова текут из-под пера Фиби Ричардсон, точно вода из крана, пока она, Луиза, только и делает, что таращится в панорамное окно, по которому скользят потоки дождя.
Она не спешит переносить в ноутбук последние записи – она рисует в блокноте пальмы и скалистые берега Питкэрна. Затем баркас и мускулистых матросов. Один улыбается, пока другие с натугой гребут навстречу волнам. Гребля требует много сил.
Она делает себе еще кофе – уже третью чашку. Теперь у нее и похмелье, и слабость. Надо бы поесть, но она не голодна. Она подождет, пока проснутся дети, и тогда они закатят пир на весь мир.
Спустя целую вечность она наконец входит в какой-то ритм. Начинает с самого первого магистрата острова, Эдварда Квинтала, чьего отца, мятежника с «Баунти», зарубили топором еще до рождения сына.
Она слышит, как за спиной открывается входная дверь. Родители вряд ли успели бы вернуться. Она оборачивается. Это Мэтти, похожий на мокрую крысу. Волосы налипли на лицо, вода с него ручейками.
– Мэтти? У тебя дверь была закрыта. Я думала, ты спишь.
– Нет, я был на улице.
– Что ты делал на улице? И зачем вскочил так рано?
Мэтти пожимает плечами. Одежда на нем не спортивная. В кроссовках столько воды, что Луиза со своего места слышит хлюпанье. Она кивает на полотенце, которое всегда висит у входной двери для Отиса, и говорит:
– Ни шагу дальше. Разуйся. Вытрись, а потом пойдешь наверх.
Мэтти говорит:
– Мама, я…
И замолкает.
Луиза потеряла нить мысли, та и раньше была тоньше некуда, а теперь и вовсе исчезла.
– Да? – Она старается говорить нежно и терпеливо. – Да, Мэтти?
– Ничего, – отвечает он.
– Ты уверен? Присядь-ка со мной. Давай поговорим.
– Уверен, – отвечает он. – Ты занята.
Он поднимается по лестнице. Она отворачивается к компьютеру. Вид из окна заволокло дождем и туманом. Если на воде и есть лодки, их не видно.
Наконец спускаются Клэр с Эбигейл, теплые со сна, со слипающимися глазами и голодные. Они прижимаются к Луизе, и она целует обе макушки, сообщая, что бабушка с дедушкой и с Полин уехали на все утро и в доме они одни.
– А завтрак скоро. Сделаем блинчики.
– Блинчики! – радуется Эбигейл.
– Я только закончу с работой, это быстро. Вы пока поиграйте.
Девочки разложили в игровой «Улику», но в нее интересно играть хотя бы втроем, так что вскоре они громко зовут Мэтти. Похмелье Луизы не выдерживает их звонких голосов.
– Лучше сходите за ним, чем вопить, – предлагает она, надевает наушники и возвращается к своему Питкэрну.