Проходит еще немного времени. Бесполезно. Самые тяжелые симптомы похмелья уходят, но остается головная боль – словно гость, который разбрасывает газету по всей комнате и не утруждается собрать обратно. Луиза никак не может понять, что хочет рассказать в этой главе. Она думает о Фиби Ричардсон, которая к этому часу переоделась из шелковой пижамы, сходила на пилатес и облачилась в дорогую блузку из тех, что мелькают в контекстной рекламе, стоит Луизе зайти в Инстаграм. (А вот кликать на ссылку не стоит, а то увидишь ценник в триста долларов, если не больше.) Почему Питкэрн не представляется так же ясно, как Фиби, пишущая о Питкэрне?
Даже сквозь наушники слышны голоса детей. Зачем она пообещала им блинчики? Блинчики – это бардак. У Энни нет смесей, так что тесто придется готовить с нуля. А потом отмывать всю кухню. Пока она закончит, полдня пройдет, а у нее ничего не будет, кроме этого дурацкого рисунка с баркасом.
Она вздрагивает, заслышав, как открывается дверь, ведущая с застекленной веранды внутрь. Это Клэр, с промокшим насквозь Отисом. Как Клэр прошла мимо нее? Луиза снимает наушники.
– Клэр, ты откуда?
– С улицы. Отису очень нужно было. Я пыталась тебе сказать, но ты была в наушниках.
С Клэр течет прямо на ковер, на хороший ковер, много лет лежащий в гостиной. Она все еще в ночной сорочке, доставшейся от Эбигейл, старая розовая сорочка совсем облепила костлявое тельце. Все ребра можно сосчитать.
–
– Ему надо было. А один он не шел. – Клэр выпячивает губу.
– Полотенце! – говорит Луиза, указывая на еще одно полотенце для Отиса у двери. Клэр то ли не слышит, то ли не хочет слышать, а Отис тем временем подбирается к Луизе все ближе и ближе, словно собирается прошептать на ухо какой-то секрет.
– Клэр, полотенце!
И Отис отряхивается – энергично, как отряхиваются золотистые ретриверы, так что вся вода, струившаяся по его шерсти, теперь на блокноте, на экране компьютера, на разноцветных карточках для записей.
– Клэр! Ты смотри, всюду
Губа Клэр дрожит.
– Но я вообще-то…
При виде дрожащей губы Луиза, может, и заговорила бы мягче, но голова просто раскалывается. И вдруг откуда-то высовывается Мэтти.
– Я слышал, будут блинчики, – говорит он. – Еще актуально или…
И Луиза, кажется, кричит:
– Имейте уважение к этому дому! Это не наш дом! И все вы, имейте уважение ко мне. Я. Пытаюсь. Сосредоточиться! – Каждое слово вылетает, будто подожженная петарда, готовая вот-вот взорваться.
Луиза себя не контролирует, потому что стучит сердце и стучит голова, а капли на стенах – всего лишь последние капли среди ее проблем. Дом. Книга. Мама. Папа. Стивен. Кристи. Деньги для Кристи, просить которые у нее не хватит духу. И снова дом. И снова отец. И снова книга.
Мэтти таращится на Луизу. Луиза смотрит на Отиса, который застыл на месте, насторожив уши и поджав хвост. Что может быть хуже, чем накричать на собаку? Луиза знает что – накричать на своего ребенка. Клэр смотрит на Луизу взглядом, полным страшного разочарования и обиды, если вообще не злости, а потом разворачивается и идет, оставляя за собой мокрый след, через столовую, прихожую и вверх по лестнице – кап-кап-кап, – и каждый шаг словно упрек, словно удар в черное, гнилое сердце Луизы.
Сегодня у Мэтти забег на длинную дистанцию. Он готовился к нему все лето. Двенадцать миль. Шесть – по Норт-Шор-драйв до поворота на Семьдесят третье шоссе, пока оно не свернет на Мейн-стрит, через город, мимо ресторанов, магазинов и мола. Мейн-стрит перетечет в Первое федеральное, а он продолжит путь – почти до Рокпорта, едва ли не до Кэмдена! Точка разворота в Глен-Коув. И тем же маршрутом, но в обратном порядке.
Мысли о Хейзел и поцелуе поддерживают его всю первую и вторую мили. Где-то на третьей миле с половиной дождь прекращается, сквозь тучи пытается пробиться солнце. На светофоре на Мейн-стрит он видит в машине девочку, похожую на Клэр. Он бежит на месте, присматриваясь к ней, но девочка заговаривает с пожилой дамой за рулем – наверное, своей бабушкой, одетой в розовую блузку, и отворачивает голову. Еще и полмаршрута не одолел, а уже галлюцинации. Загорается зеленый, и Мэтти бежит дальше.
У красного дома с башней он разворачивается, потому что часы сообщают, что он пробежал шесть миль. За красным домом ему подмигивают блики на воде, и он уже думает найти местечко, чтобы быстро окунуться. Но нет. Он сильнее этого. Он стойкий. Он разворачивается.
Поскольку на Мейн-стрит, проходящей через город, одностороннее движение, на обратном пути Мэтти бежит проезжающим автомобилям навстречу. Кто-то кричит ему из окошка: «Беги, Форрест, беги!»
Седьмая миля. А что, если он поцеловал Хейзел как-то неправильно и она смеялась над ним про себя? Что, если сейчас, по дороге в Портленд с дедушкой, она пишет всем своим друзьям в Нэшвилле об их неловкой встрече?
Восьмая миля, футболку прочь. Он заправляет ее за пояс шорт.