Они вышли из дому в одни двери, бабушка осенила внука крестным знамением, прошептала молитву, шагая по песочной дорожке к калитке, удовлетворяясь солнечным уже поздним утром, вдыхая аромат отцветающих в саду слив и груш, а в палисаде перед окнами клубилось облако сирени с багряным отливом. Вышли на улицу, слева потянулись яблоневые заросли, а вдалеке засияли купола красавца храма. Через дорогу показались соседи, хлопая калиткой, направились в ту же сторону, что и Тамара с внуком, приветствуя друг друга, подняв руки. Юноша через несколько минут свернул в переулок и пустился скорой походкой к школе, а она с соседями к горисполкому.
На площади – оживление. Горожане семьями шли в избирательный участок, становились в очередь у столиков с начальными буквами фамилий, и, получив бюллетени, не заходя в будки, чтобы поставить галочку, ставили её за провозглашение народной республики и с торжественными лицами опускали в урны. Тамара заметила, что лист с фамилиями на её букву усыпан росписями, знать, народ с раннего утра идёт лавиной. Выполнив свой долг, люди домой не спешили. День воскресный, солнечный, сыплет зайчиками сквозь ветки деревьев. Тепла откровенно заждались, хотя май в целом не скупился, не хотелось сразу же обрывать торжество души за своё волеизъявление, потому суетливо толпились на площади. Знакомые собирались в кружки, делились мнением, каждого волновало: как будет теперь отделившимся от бандитской власти, не накатит ли она и сюда для усмирения, как случилось в Одессе, и попытки наехать на крымчан, которые сумели дать отпор и уже вошли в состав России, горделиво хвалясь: «Вернулись домой!»
– Надо бы и нам создать ополчение, вооружиться, – услышала Тамара знакомый голос одного из своих постоянных клиентов – дай Бог памяти, Геннадия, молодцеватого кряжистого шахтера, который любил носить стрижку бокс и непременно заказывал массаж лица и бритьё.
– От твоей бритвы, Тамара, от рук твоих нежных, летающих передо мной ласточками, моложе становлюсь на десяток лет! Хоть каждый день у тебя брейся! – балагурил он, сверкая лукавыми глазами. – Сейчас пойду в пивную лавку и ерша кружку пропущу в честь омоложения.
– Смотри, не наберись лишку, да жену своим омоложением обрадуй! – отвечала Тамара бархатно-томным голосом. – Приходи ко мне омолаживаться почаще.
Тамара увидела нарядных шахтеров с женами, они стояли в группе таких же крепких мужиков, как и Геннадий, недалеко от входа в горсовет, затенённый высоченными вековыми елями, громко обсуждали событие. Тамара отыскала глазами своих речистых подруг по салону красоты, самому престижному в городе. Они стояли группой возле елей в полусотне метров от высокого крыльца здания, подошла к ним, тоже возбужденным, как от хмельной дружеской компании, переполненным впечатлениями от голосования.
– Гляжу, девоньки, вы уже отметились? Шахтеры судачат, мол, ополчение надо создать и вооружиться. Страшно мне такое слышать.
– Помилуй, ужели до мордобоя дойдёт? – высказала сомнение бывшая напарница Клавдия, моложе Тамары на полдюжины лет.
– У тех западенцев сбудется. Их Сталин не добил. Говорят, нынче народ стронулся с насиженных мест, не хочет жить под пятой бандеровцев. Особенно те побежали, кто до распада Союза в советских органах работал.
– С чего ты взяла, Тамара?
– С того, что в начальство сплошь коммунисты входили, они так и остались при кормушках казённых.
– Враки, когда тот Союз был, сколько воды утекло, замылилось прошлое, пеной скатилось в небыль, чего его вспоминать. Ты, Тамара, вовсе несколько лет в Сибири жила, так что ж тебя надо бичевать за это?
– Не замылилось, – последовало возражение Антошиной, самой старшей среди них дамы, – мы Бандеру знать не знали, а вот выплыл упырь кровавый, как вурдалак грызёт теперь русских. Донбассу свободы не дают бандеры. Кто ему осиновый кол в грудь вобьёт?
– Бородай с Захарченко – они не такая размазня, как Янукович. Точку быстро поставили: референдум провозгласили! И всё тут. Весь народ – за, смотрите, валом валит к урнам. Очередь в залах, как за хлебом в голодный год, – бодро ответила на все сомнения подруг Клавдия.
– Костя, мой внук, легко доказывает, что наши земли всегда русскими считались, российскими. Город наш вырос с хутора Гришино, казачий. Казаки – русские люди, хлеборобы та воины государевы. Городу уж больше века.
Тамара в добром настроении, с масляной, довольной улыбкой не собиралась идти домой, предложила Клавдии пройти к киоску с мороженым да полакомиться любимым шоколадным пломбиром, и тут на площадь въехало два вездехода. Из кабины булыжниками вывалили вооруженные люди в масках и ринулись на избирательный участок. На машинах трафарет крупно «ДНЕПР» и бока под знамя раскрашены сине-желтыми полосами. Несколько человек скрылись в здании, трое с автоматами остались на крыльце. От людей на площади горохом посыпались вопросы:
– Что за люди, что задумали?
– Глядите, не милиция то, никак бандеровцы из «Днепра»?
– Мужики, встанем в оборону!
Как бы ответом на вопросы один вооруженный в маске крикнул в рупор:
