– …второй аспект я усовершенствовал, когда меня везли сюда! То, что происходит, совершенно всё – и хорошее и плохое – мы должны иметь в виду, что это всего лишь одно из событий в жизни. У каждого из нас бывают моменты, тяжёлые, когда мы думаем: пройдёт ли это? Вот и в жизни Геракла наступали такие моменты неоднократно. И они, как мы знаем, проходили: всё становилось на свои места. И вот он! Бабах! Наступает момент, когда в конце ничего на место не станет. Только представьте этот ужас. Узнав об опасности, грозящей семье, Геракл испытывает и страх, и гнев, но в глубине души он и тогда уверен, как царь Соломон: «И это пройдёт». Но тогда не прошло. Беда случилась и теперь она навсегда. На этот общечеловеческий посыл, на эту глубоко живущую в каждой душе проблему, на страх, что что-то навсегда, я хотел поставить некий акцент.
У сокамерника отпечаталось слово «боги», неоднократно повторённое Матеусом, и он заговорил о язычниках и еретиках. Но мэтр ответил:
– Ведь это правильно, что церковь и государство избавляются от еретиков. Я согласен, что ересь нарушает социальный порядок. Должен существовать единый образец, с которого все берут пример. Ведь если у меня появится хорошая идея, отличная от образца; у другого появится хорошая идея, отличная от образца; а у третьего плохая идея, тоже отличная… Что ж получится? Закружится голова. Нельзя будет сделать выбор! Нельзя будет ни в чём разобраться, ничего понять. И эти недовольные… всегда будут недовольные. Надо всегда быть довольным. Недовольство хуже пожара: один сказал, другой согласился, третий повторил – и скоро весь город горит, а ничего не решено, а всё стало только хуже.
– Так христианин ты или еретик?! – не выдержав, воскликнул сбитый с толку сокамерник.
– Я просто учу людей понимать. Понимать слова, чужие и свои.
И дальше разговор как-то не клеился.
На следующий день начался процесс. Собрались в ратуше, в первом ряду сидел скорбящий отец, бургграф, и вид его, несмотря на аллергическую сыпь на лице и слезящиеся глаза, был грозен, а где-то сбоку приютились несколько вооружённых людей, готовых произвести самосуд над еретиком, если простосуд будет слишком мягок.
Специально для этого дела был вызван в городок отец Модестус, немногословный враг еретиков. Он знал наизусть большинство трактатов о борьбе с ересями, начиная с самого Блаженного Августина, которого небезосновательно считал отцом инквизиции.
Вначале встал секретарь, ставший при инквизиторах личным орудием. Секретари приводили дела подсудимых к надлежащей форме и устраняли мелкие нестыковки для соблюдения декорума. Иначе говоря – занимались подлогами.
Секретарь читал:
– …Также мы выслушали показания свидетелей. После чего выяснили, что подсудимый Матеус Рылюс, чернокнижник, учинял поклоны посланникам ада…, давно в сговоре с дьяволом и только благодаря его заступничеству раньше не был пойман… Двое позднее отказались от своих показаний, один сказал, что перепутал, другой – что был пьян во время дачи свидетельских показаний и тоже имел ввиду кого-то другого. Но их отказ от их показаний не будет учтён, так как в практике ведения дел священного трибунала отказ от обвинительских свидетельских показаниях не имеет значения, а учитываются только первоначальные показания в пользу обвинения. Таким образом, на тех двоих налагается штраф за дачу ложных показаний. Подсудимый, мы предлагаем вам составить список личных врагов, которые из соображения мести могли бы дать ложные показания, и их показания будут рассматриваться отдельно.
Матеус сказал, что не знает, кто в этом городе мог бы быть его личным врагом.
Инквизитор кивнул. Отец Модестус пользовался славой знаменитейшего инквизитора графства, который изгнал не одного беса и отправил на очищающий костёр множество ведьм, чародеев и еретиков. Был он уже стар и сейчас считался скорее легендарной, чем действующей персоной. Он чувствовал, что лучшие его годы и процессы уже позади, но согласился приехать сюда для своей «лебединой песни». Осознавал ли он это в тот нервический момент, когда люди собирались в ратуше, и вот-вот должны ввести закованного еретика, я не совсем уверен. Но отец Модестус действительно волновался. Не потому, что вера его не крепка – отнюдь нет – и не потому, что стал мягок – скорее, наоборот, он сомневался в своей памяти и плохом зрении.
Начался допрос. Вопросы следовали за вопросами, и всё шло своим чередом, пока Матеус вдруг не сказал:
