В зале загорелись свечи, собралось множество народу, слуги заносили столы с угощениями и мягкими лежанками. Зазвучала музыка, начали свои танцы прекрасные женщины. Друзья сели на одну из широких ступенек, из которых составлялась воронка, плавно уходившая в центр зала, где был ритуальный очаг. Вот он перед нами дантов ад, только отличия были налицо: ступеней, ведущих к середине, было куда больше девяти, и в центре был огонь, а не вечный холод. Но слабое сердце и возбуждённый ум, вместе с начинавшей набирать обороты вакханалией, могли нарисовать любую картину, а память крови сохранить её для потомков.
Безучастный огонь, вокруг которого люди совершают несовершаемое – что ещё к этому можно добавить? Пламя горит в жаровне, которая была такой изумительной формы, что могла быть принята за нечеловеческий артефакт, каким-то чудом сохранившийся допотопный осколок вымерших рас. Одно её существование послужило бы началом целого ряда фальсификаций. Иногда же она казалась скорее уродливой. Но стоило отвести взгляд и снова посмотреть на неё, пусть даже под тем же самым углом, и вот этот изрезанный камень выглядит уже образцом изящества. Рисунки на нём изображают – правильнее сказать символизируют – цветы, любовников, богов, львов, которые пожирают людей, резвящихся детей, свадьбы, обязательно грифонов, похороны, астрономов, самоистязателей, поэтов, воинов и много чего ещё. Очаг этот окружён огромной каменной скамьёй, такой ширины, что там могут спокойно лежать рядом два, а то и три человека. И скамья и очаг, наверное, могли бы иметь какие-то ритуальные значения, но Гильгамеш разжигает там огонь только во время пиров. В него выливали последние капли из кубков, бросали кости и пытались понять: красиво это или уродливо.
Вокруг каменной скамьи, а так же на, над, под ней и даже сквозь её прорези акробаты и танцоры изворачивались что было сил "демонстрировали своё искусство". Гильгамеш с удовольствием смотрел на всё, что происходило в его доме, где веселье становилось всё безудержнее и перерастало в ужасы вседозволенности и разврата. Но Энкиду лишь медленно вкушал вино, словно пробовал его в первый раз, пытаясь разобрать особенности вкуса, и становился всё мрачнее.
– Ты говоришь, судьба любит сильных. Но что если я слаб? – наконец спросил он негромко.
– Ты держал небесного быка за хвост, – Гильгамеш лишь на мгновение потерял интерес к пиру. Но вот уже отставил кубок в сторону, встал и хотел присоединить свою личность к остальному веселящемуся космосу. – Пока я бил его этим кулаком между глаз! – добавляет он через плечо и показывает, как это делал, но останавливает замах, вспомнив, что враг уже повержен.
– Я говорю о другой слабости. Перед судьбой. Мне приснился сон, что я умер.
Царь сделал ещё шаг, но задержался.
– Умер?
Гильгамеш бросил своё тело на прежнее место рядом с Энкиду, приник к другу.
– Умер? Как это?
– Как будто я был и перестал быть. – Наконец произнёс Энкиду и приготовился прервать разговор, если Гильгамеш как-то неверно отреагирует на слова о смерти.
В зале прибавилось очаровательных девушек в ярких и лёгких одеждах. Следом за ними грациозно проследовали воины, покрытые своими и чужими кожами: нездешние создания на страже. Они наполнили собой пространство; они сделали собой пир для царя и его гостей пиром: ведь только при их обязательном, но как будто постороннем появлении, веселье сделалось не просто громким, а торжественным.
– Эй! – вскинул руку царь, вставая и маня рукой. – Подойди ко мне.
Люди с оружием немного оторопели.
– Всё равно кто, кто-нибудь! – настаивал царь.
От мужчин отделился один. Не зная, подойти ли к царю с оружием или отдать его, он медленно приблизился.
– Зачем тебе эта железная борода, что так крепко привязана под самой губой? – спросил каким-то не своим властным голосом Гильгамеш.
– Чтобы враг не повредил шею, господин, – с трудом ответил воин.
– Я знаю, для чего она нужна. Зачем ты надел её сейчас?
– Чтобы защищать господина и его гостей.
– Зачем вы тут нужны, когда здесь – я? – и царь в надменной позе облокотился локтем на плечо Энкиду, а тот, чувствуя наигранность друга, понимал (в отличие от воина) всю её несерьёзность. Энкиду гордился, что друг доверяет его плечу свой локоть. И ему стало немного легче. Дружба этих актёров как раз и состояла в возможности не скрывать, что оба они точно не знает своей роли, а только импровизирует. Людей, не причастных к дружбе, в это посвящать необязательно. Это относится к любому тесному и взаимному чувству.
Когда царь говорил с другими людьми, даже форма его чёрной промасленной бороды менялась: заострялась и удлинялась, норовя поразить ослушника; а такие же густые волосы начинали блестеть и из просто чёрных превращались в невозможные. Но если даже Энкиду, знавший настоящую форму и цвет царских волос и бороды, отчасти замечал это, то что же должны были видеть все остальные? У Энкиду же был серо-рыжий дикий окрас и глаза цвета глины. "Как меняюсь я, когда вступаю в мир?"
– Мы всегда были на страже, когда господин работал и когда отдыхал, – отвечал воин.
