– Своим присутствием вы напоминаете мне о смерти! – воскликнул царь и развёл руками, как бы говоря: "И посреди веселья…!"
– Нам… уходить…?
– Станьте у стены, возьмите вина, мне всё равно, – махнул рукой Гильгамеш.
Когда растерянный воин отошёл и передал товарищам состоявшийся разговор, Энкиду спросил у друга, правда ли их вид напоминает ему о смерти?
– Конечно, нет. Я лишь хотел развлечь тебя, – ответил неожиданно серьёзно Гильгамеш и сделал большой глоток из кубка. – А это… Это слабые люди. Их тянет друг к другу, и они всегда идут за другими; умные – за лидером; сильные живут сами по себе.
– А лидеры, это кто? – вдруг спросил Энкиду.
– О! Это совершено гнусный народ. Не может существовать сам по себе без подопечных. Паразиты. – Царь выпил вина.
Между тем друзья вдруг оказались в кольце красавиц. Девушки, вероятно, заметили, что царь сидит в стороне от гостей, и решили исправить это: теперь, когда они переместились, это гости оказались в стороне от пира и веселья. Гильгамеш отвлёкся, улыбнулся и Энкиду. Лёгкие движения и ласковые прикосновения женских рук.
– А ведь у меня сегодня тоже был один случай, – Гильгамеш улыбнулся красавице, что наливала ему вино. – Ко мне приходила богиня войны и блуда. И я отказал ей, представь себе!
Энкиду задумчиво осматривал груди, что были дружелюбно подставлены прямо к его лицу. Он не ответил царю.
– Ты слышишь? Пришла и сказала мне стать её мужем. Почётно и увлекательно, но незавидно.
– Она отомстит тебе.
– Как? – оживился Гильгамеш, что друг проявил интерес к его рассказу. – Она что, расслабит копьё в моих руках или затворит чрево всех моих жён? – засмеялся царь.
– Ты говоришь правду? К тебе приходила…?
– Ну что она сделает? Пусть только подаст знак, маленький знак, любой, чтоб я понял, и я всё исправлю. Шамаш и Эллиль поддержат меня, а ей только подыграют. Она хотела быть равной мне, а я этого не хотел.
– Гильгамеш, ты испугался? – предположил Энкиду. Он услышал нечто другое в этих словах. Друзья, не договариваясь, не считали друг друга идеальными и, не договариваясь, могли задавать друг другу вопросы. Энкиду последнее время боялся своих мыслей, почему же Гильгамеш – его продолжение – не мог испытывать то же самое?
Царь подумал и ответил – нет.
Между тем музыка зазвучала громче, и женщины запели. Голоса их были приятными, мелодия понятной, но загадочной и интересной – такими и должны быть мелодии, а также женщины, которые их поют.
"Кто же красив среди героев,
Кто же горд среди мужей?
Гильгамеш красив среди героев,
Энкиду горд среди мужей!
Стеною царь обнес Урук огражденный,
Осмотри стену, чьи венцы, как по нити,
Погляди на вал, что не знает подобья,
Прикоснись к порогам, лежащим издревле,
Обозри основанье, кирпичи ощупай:
Его кирпичи не обожжены ли
И заложены стены не семью ль мудрецами?"
– Сегодня они поют хвалы, а завтра споют: "Мы сжигаем своих детей, мы не верим в своих вождей", – задумчиво нахмурился царь.
– Они народ, а ты их царь, – рассудил Энкиду.
– Они хороший народ, но достойны другого царя. Немного попроще, – Гильгамеш допил вино, и девушка наполнила кубок снова. – Что так шумно? Давай отойдём.
Народная память уже и тогда была сущим наказанием: сначала старики вопят, что царь свирепствует и не даёт покоя народу на своих амбиционных стройках – и вот уже сочинена песня, где всё, за что проклинали, превозносится. Эта мысль простая и пошлая, не надо на ней останавливаться.
– Боги любят давить безропотных, – продолжил царь. Его голос совсем потерял весёлые ноты. – Такие люди только и созданы, чтобы их унижали. Что бы мы делали без них.
– Но если у нас есть мечты и надежды, то вдруг они и у них есть?
– А! – отмахнулся Гильгамеш и отпил вина. – Мечты и надежды раздаются бесплатно всем и без разбору. Даже ценный товар не в каждых руках что-то значит, что уж говорить об этом!
А девушки всё неутомимы, а музыканты всё так же виртуозны.
Вдруг Гильгамеш широко улыбнулся.
– Ха-ха! А вон посмотри-ка на неё! Не узнаёшь? Это же Шамхат, я послал её к тебе, когда ты ещё лазил по горам, обросший шерстью!
