В стране смерти мертвые трудятся, едят, совокупляются, рожают новых мертвых. У них есть свой язык и даже свои деньги. Есть день, и есть ночь.
Чтобы попасть в страну мертвых, надо перейти по узкому мосту через мутную реку Марг[36]. А на мосту том много препятствий: скрипучие воловьи упряжки, перевозящие жито, самую важную вещь в культе мертвых, да свирепые стражники с копьями и мечами. Мне довелось увидать таких стражников и в самой реке. В шлемах и доспехах, они то ли тонули сами, то ли искали в воде тех, кто был неподобающе живым и упал с моста, а может быть, просто упражнялись в чем-то. С берега им громко отдавал непонятные распоряжения еще один стражник – лучше убранный, чем все остальные.
За мостом, по обе стороны дороги, вас встречают те, кто постиг совершенство в смерти – окаменелые и навсегда безжизненные, немые, но разговаривающие в вечности с помощью надписей, которые они носят на себе. Между ними передвигаются несовершенные – не насытившиеся жизнью, мертвые души в грязных лохмотьях. Кто пройдет сквозь строй их протянутых рук и выдержит их горькие стенания, тот выйдет к большой крепости из тонких кирпичей, что охраняет вход в страну смерти.
А кто минует, не оглядываясь, и эту крепость, тот по мостику над притоком Марга войдет в город.
Временные гробницы, большие и маленькие, с посаженными вокруг деревьями и цветами обрамляют мощеную площадь, на которой отсрочивается вечность. Там царит атмосфера временности и нервозности – отражение зависимости мертвых от жизни. Там покупают и продают, борются и кричат. Там можно увидеть все слои расслоенного общества мертвых. Наименее мертвые убраны хуже всех и производят больше всех движений. Они явно – рабы жизни, и в господарях у них те, кто приблизился к каменному идеалу; старше они или младше рабов – это не важно. Движения господарей спокойные, а лица преисполнены достоинства и абсолютно ничего не выражают. Рядом с ними ходят идеальные мертвые женщины – побеленные толстым слоем белил. Глаза и губы у них прорисованы, а глаза обведены – эти женщины сами проработали рисунок, который резчики по камню используют при их увековечивании.
Площадь сознательно предоставлена жизни. Это потому, что совершенство здесь требует денег. Нужно разместиться во временной гробнице, которая обеспечит упокоение. Нужно заготовить достаточное количество предметов, которые поддержат это упокоение, и много лучшей еды на период, пока продлится совершенствование. Нужно подобрать себе достойное убранство, приличествующее совершенству, и, наконец, нужно увековечить себя в мраморе. А все это стоит денег. Для своего увековечивания вам потребуются тысячи и тысячи сестерциев – денег мертвых, и эти деньги надо где-то собрать. А любая перемена – это все еще жизнь.
Кто-то мне сказал, будто один известный писатель подсчитал, что ему на пути к совершенству требуется 20 000 сестерциев в год. А килограмм пшеницы стоит меньше одного сестерция. Полагаю, что четыре килограмма продаются за три сестерция. Расчет простой – нужно, чтобы человек владел имением, которое дает примерно (я не слишком сведущ в расчетах) 27 000 килограммов жита. Конечно – сразу же надобно взять в расчет и рабов, требуемых для обработки земли. Маленькое хозяйство стоит около 100 000 сестерциев, а за хорошего раба можно отдать от сотни до тысячи сестерциев.
Для сравнения: плата стражников страны мертвых, легионеров, составляет около сотни сестерциев в месяц, а на один сестерций они могут купить в корчме четыре кружки пива, либо полкилограмма сыра, шестнадцать яиц. Неподкованные воинские сандалии стоят восемь сестерциев, а неокаймленная туника – 160 сестерциев. Сколько стоит мраморная оболочка вечной смерти – я пока еще не узнал.
Когда я очутился на площади Horeum Margi, у меня не было ничего, кроме рабского одеяния со штанами и книги, крепко сжимаемой в руке. По взглядам, которые задерживали на ней остальные, я понял, что книга здесь представляет большую ценность. Даже мраморные вечно мертвые часто держат в руке книгу – подходящее дополнение к своему совершенному образу.
Логично предполагая, что книга продается (а иначе что бы я делал с ней на площади), многие выказывали желание рассмотреть ее. И, хотя они не понимали ни одного слова, написанного незнакомыми буквами, немного напоминавшими им греческие письмена, необычайно красивые иллюстрации и украшения служили им подтверждением того, что книга очень ценная. И, вероятно, многие пожелали бы запечатлеть ее в своем портрете для вечности. В то же время цена, которую мне предлагали за нее рабы-закупщики, махая руками и показывая, как глухонемому идиоту, цифры на пальцах, вовсе не была сенсационной. Всего лишь пятьдесят сестерциев. (Если только я не просчитался, подсчитывая их взмахи руками.)
