Несмотря на то что жизнь терзала меня голодом, я отдавал себе отчет в том, что пропаду, если отрекусь от единственной вещи в своей личной собственности за такую низкую цену. К тому же ведь я не помнил ничего о себе до своего прибытия сюда и потому подумал, что, поднапрягшись и прочитав трудно поддающиеся пониманию строчки слитых воедино слов, смогу узнать что-нибудь о себе. До сегодняшнего дня я осилил только первые строчки первой страницы, в которых упоминаются Бог-царь, Бог-жизнь, Божьи слуги, свобода, борьба… а это мне говорит не о многом. Какой Бог? Где Бог?.. Как бы то ни было, я тогда не был готов продать книгу, как не готов ее продать и сейчас.
Изнервировал меня какой-то полуживой, косоглазый философ с синей бородой. Он все пытался заглянуть в книгу и какое-то время дивился тому, что не может понять, что там написано. Некоторые буквы ему показались знакомыми. Он медленно, с расстановкой, прочитал мне их на ушко.
Этот философ, похоже, понял и какие-то слова. На радостях он повторял их несколько раз.
И с удивлением разглядывал иллюстрации в книге. А затем приблизился к моему лицу, выразительно посмотрел мне в глаза и начал что-то доверительно лопотать на греческом языке, одурманивая меня рыбной вонью. Я ничего не понял, кроме слова «Sotir», которое философ повторил несколько раз. Я гримасничал и махал руками, пытаясь объяснить ему, что я – не Сотир[37] и мне невыносим его смрад, и прося оставить меня в покое.
Живые, полуживые и полумертвые остановились возле нас, внимательно следя за необычным разговором.
Замечая в моей руке книгу, они, похоже, принимали меня за какого-нибудь эксцентричного босоногого мудреца с Востока.
– Восточный человек?
Быть может, да. Мудрец с Востока. А быть может, и нет. Может, я – босоногий ученый с Севера или босоногий сумасшедший с Юга, или вообще чудо-юдо с Запада. Не знаю. Но эти полуживые-полумертвые «зеваки» тоже нервировали меня. Так что я и им средствами пантомимики объяснил, что они – надоедливые уроды и должны исчезнуть с глаз моих долой.
Удивительно, но мои пантомимические обиды привели эту публику в прекрасное расположение. Если бы в этих «уродах» было больше жизни, всем было бы не до смеха. По крайней мере, на площади в Horeum Margi.
Глядя на оскалившиеся лица и слушая завывания от смеха, я ощутил страшную грусть от того, что в моей смерти сохранялось столько грубой жизни, о которой мне, кроме прочего, напоминали и больные ступни, израненные ходьбой по жнивью на подступах к Horeum Margi.
Остаток первого дня в провинциальном городе могучей империи я провел либо отдыхая на ступенях, либо гуляя по площади и грязным улочкам окрест нее, заглядывая в мастерские и сталкиваясь со снующими вокруг рабами, спешившими закупить все необходимое для вечернего прокорма своих ненасытных господарей.
По мне, так они не выглядели несчастными из-за своего рабства. Ведь они знали, что им достанется все, что господари не смогут вместить в свои животы, и потому явно перебарщивали с объемами закупок.
А я – ни раб, ни господарь, без денег в кармане – мог лишь провожать взглядом корзины, полные фруктов и сыра по два сестерция за кило, да меда (не знаю точно его цены), и ратовать за овец – чтоб они убежали от ножа, который их поджидал.
Не зная, куда деваться, не желая, чтобы меня дергали военные патрули, и уже изнемогая от голода, я под вечер повернулся спиной к заходящему солнцу и направился к выходу из города. Как можно дальше от крепости, из-за близости которой мне было как-то не по себе и даже тягостно. Моя длинная тень, наталкиваясь на людей и стены и перескакивая запоздалые воловьи упряжки, опережала меня в стремлении найти место, где бы я мог спокойно переночевать.
Дойдя до последних домов и развилки дорог, расходящихся в неизвестность, и окинув взглядом нивы и деревья, медленно утрачивавшие свои краски, ощутил замешательство. Одно дело – одиночество в городе, и совсем другое – одиночество на природе. Человеку нужно родиться в природе, чтобы он мог спокойно засыпать под любым деревом. Горожанин, привыкший к сутолоке и шуму, находит их и в природе. Только вместо городской суеты и гама его здесь встречают угрожающее завывание невидимых зверей, зловещая перекличка ночных птиц, ехидное жужжание насекомых и страшное игрище ночных духов.
Похоже, я был городским человеком.
И мне показалось разумным компромиссом между неприятностями, которые городские власти могли уготовить глухонемому бродяге, и героическим преданием себя силам природы – спрятаться за каменной, трехголовой и трехрукой госпожой смертью, караулившей у развилки. Каменные плиты за памятником были еще теплые, а книгу я мог подложить под голову. Я надеялся на то, что, быть может, во сне мраморная стражница дорог укажет мне, каким именно путем уйти из этого негостеприимного города.
