И все-таки мне было приятно, что мы все такие расслабленные. Госпожа снова подмешала яд в вино, и мы его выпили. Потом она встала и полила этим пойлом угли. И обратилась к Гекате. Что-то ей там пробормотала. Евфемия снова исчезла. Со странным спокойствием я подумал о том, что сейчас мы начнем все сначала. В комнате больше не было воздуха.
Я закрыл глаза. Не знаю, как, но я вдруг стал понимать каждое слово, которое хриплым голосом произносила последовательница Гекаты, а, может, и сама Геката.
«Если ты будешь служить мне, я научу тебя, как перерасти свое телесное и расшириться до неизмеримой величины пространства, как преодолеть время и стать вечностью. И тогда ты поймешь меня. Ты обоймешь все ощущения вещей, сотворенных на этом свете, огня и воды, сухого и влажного, ты будешь одновременно везде, на море, на земле и на небе, одновременно еще не рожденным в утробе, молодым и старым, и мертвым и по другую сторону смерти…»
Я открыл глаза. Спокойно обрабатывая мой стоящий держатель покрова, госпожа смотрела на меня внимательно, почти заинтересованно, словно ожидая ответа. Лекарь, лечащий от жизни. Я закрыл глаза.
Я был черной птицей, летевшей среди дерев, а потом я спустился на землю и побежал. Я снова стал черным псом, продиравшимся сквозь голые ветви. Желая, чтобы ветви под солнцем покрылись листвой, я атаковал их набухшим оружием оплодотворения, но рядом с ними и дальше был только мрак. А потом я очутился на лесной полянке, осиянной светом десятка факелов. Нагие женщины с белеными, ничего не выражающими лицами смотрели на меня с сожалением. Одна из них – с телом, совершенным как у богини – приблизилась ко мне:
– Ты должен умереть, если желаешь вечность. Все с той стороны.
Из-за спины она вытащила тонкий нож.
Ужаснувшись, я открыл глаза, чтобы убежать от сна.
Кожа на лице моей госпожи, продолжавшей и дальше повелительно поднимать и опускать руку, в которой она держала мою умащенную маслом и хорошо смоченную жизнь, натянулась, приоткрыв кости широкого черепа. Губы разжались, обнажив пожелтевшие зубы. Она привстала, чтобы снова оседлать меня.
Мне было плохо. Я закрыл глаза.
Нагие женщины расчленяли на куски черного пса, а я радовался. И играл с ними. Нежно прижимаясь к каждому телу и заглядывая в темные глаза без белков. Внезапно я осознал, что у женщин тех есть и груди, и фаллосы. С гадливостью я вырвался, хотя со всех сторон на меня глядели сверкающие глаза. Я побежал. Началась гроза. Ветви ломались вокруг меня, а молнии ударяли в землю.
Я проснулся. Поплавок в лампаде потрескивал, готовясь погаснуть.
Уже рассвело. Свет, который проникал из-за занавеса, посеребрил внутренность гробницы. Рядом со мной в кровати спала изнуренная труженица мрачного культа. Во сне она прерывисто дышала и тихо храпела. К гнилому утреннему дыханию плотоядных животных примешивались тяжелые запахи розы, полового сношения и восточного ветра.
Я встал с кровати, нашел сандалии и одежду покойника и тихо оделся. Правда, недостаточно тихо для Евфемии, которая с гноящимися глазами выглянула из-за занавеса. Я жестом показал ей, что нужно спать, и, аккуратно, стараясь, чтобы дверь не заскрипела, прокрался в коридор. Вышел в атриум, потом в длинный перистиль и, подняв задвижку, почти вылетел на пустую улицу. К счастью, я не разбудил того шишковатого раба, который бы меня непременно спросил о жизни. На мертвом языке. Кто знает, какие наставления он получил от госпожи.
Я не знал, куда деваться. Сейчас я был одет, как подобает важному, преисполненному достоинства мертвецу, и постарался производить именно такое впечатление. Я дошел до развилки на краю маленького уснувшего городка. Немая и недвижная Геката продолжала стоять там, глядя одновременно и на меня, и на восходящее солнце, и на город. Каков мой выбор? Двинуть в направлении Виминациума[38] или в сторону Наиса[39]… Либо продолжить путь на восток?
Только тогда я осознал, что забыл у вдовы книгу. Меня это потрясло так, как потрясает человека, чуть не упавшего с крыши и сумевшего удержаться лишь в последний момент. И все же мне не пришло в голову вернуться в гробницу. Ругая себя за забывчивость, я двинулся по направлению к солнцу. Узкую дорожку окружал бурьян, все еще буйный как бурлящая жизнь.
Я прошел несколько миль. Не знаю, почему я вдруг остановился. Почему подумал, что этот путь не ведет никуда? То есть ведет, но лишь до какой-нибудь фермы и какого-нибудь свинарника. Как бы там ни было, я вернулся на площадь.
И снова все то же. Разве что меня – уже нормально одетого – продавцы более настойчиво извещали о ценах на свой товар. Но денег у меня так и не появилось. Правда, я не был голоден, но и не знал, что мне делать. Я медленно прохаживался, стараясь выглядеть как можно более мертвым и белым. Я старался избегать воинов и внимательно смотрел, как бы откуда-нибудь не возникли вдова или ее раб.
Возле крепости я увидел несколько повозок, груженных красными расписными щитами. Здесь их, судя по всему, производили.
