Мики не замечал ни знаков сомнительных идей, как Чеда, ни знаков жизни вообще. После того, как он вернул заговорщицки смеявшейся Равийойле корзину с кружевным бельем, не позволив ей войти в его квартиру, священник сел в кресло и уставился на стену.
В конечном итоге Звездана начисто смутила его своими упорными призывами. Да так, что, когда ему позвонил Миле из Автомобильно-моторного союза и попросил прийти к нему и освятить воду к летней «славе» св. Николая, Мики согласился, в действительности посчитав, что согласился пойти к Звездане и Чеде. Миле говорил сиплым баритоном, а у Звезданы был выраженный высокий сопрано, и заместить их было трудно любому, кроме Мики в том особенном состоянии, в котором он пребывал. И все же – это случилось. Когда священник, придя в себя, отыскал в записной книжке нужный номер и попытался отменить договор с Миле, трубку подняла его трехлетняя дочка. Она начала пересказывать ему по телефону сюжет мультфильма о трех курочках. И, несмотря на решительное терпение, Мики в итоге все-таки отказался от своего намерения попросить девочку подозвать к телефону отца.
Он облачился в сутану, взял сумку и в оговоренное время отправился к Миле. А пройдя половину улицы, сообразил, что и понятия не имеет, где тот живет.
В надежде на то, что он вспомнит дом Миле по зрительному ряду, Мики, проходя одну улицу за другой, ходил вокруг да около, как тот человечек из видеоигры.
Каким-то чудом он все же нашел улицу Миле, который уже, теряя терпение от того, что священника так долго не было, торчал в окне. Крича и размахивая руками, Миле указал Мики нужный подъезд и этаж.
После обряда освящения воды священнику пришлось выпить с хозяином слабый кофе и несколько стопок мягкой ракии, которую делал отец Миле и которая имела вкус фотографического фиксажа.
– Э, поп, давай говори, сколько я должен! – Округлое и потное лицо Миле растянулось в широкой улыбке в тот самый момент, когда священник привстал, собравшись уходить.
Глядя на освященную воду в белой керамической миске с цветочками, Мики вздохнул:
– Вы знаете, Миле, у меня нет никаких тарифов. Хотите – дайте столько, сколько сочтете нужным, не хотите – тоже хорошо. Дадите в другой раз…
– Нет, так не годится, поп… Давай не будем обижать друг друга, – нахмурил лоб Миле. Лысеющие волосы прилипли к его потной наморщенной коже. Лицо у Миле было совершенно круглым, как дорожный знак. «Наверное, потому он и работает в Автомоторном союзе», – подумалось Мики.
– Я не желаю вас обижать, Миле. Я всем так говорю. И на самом деле так полагаю… – Мики снова тяжело вздохнул. «Дежавю, – подумал он, – это уже было. И в прошлом, и в позапрошлом году!» Священник вспомнил, что Миле вел себя так постоянно. Всегда ему нужно было спровоцировать спор о плате, любой ценой. Из года в год в тот день, когда Мики перед «славой» приходил к нему освятить воду, Миле брал на работе отгул и устраивал попу радушный прием. И, конечно же, обижал его.
К тому, что он в постные дни регулярно подкладывал Мики копченое мясо, сыр и прочие скоромные угощения, а в скоромные дни подносил только ракию, с явным намерением напоить попа, Мики уже привык и даже перестал сердиться.
– Я не жлоб и хочу заплатить… как положено по канонам. Пожалуйста!
Мики чувствовал себя слишком уставшим, чтобы затевать трудную теологическую полемику.
– Я пошел. Уладим это в другой раз, – взяв свою суму, священник направился к выходу.
Хозяин вскочил со стула и преградил Мики путь:
– Нет, так не пойдет, поп! Хотите, чтобы потом все сплетничали обо мне, будто не хочу платить за воду! Я хочу заплатить столько, сколько нужно, и точка!
На красном округлом лице Миле ясно читалось – движение запрещено.
По освященной воде плавали крупинки базилика.
Мики бы охотно сшиб дорожный знак своей сумой и переступил бы через него, но такое поведение действительно не подобало священнику. Да и свидетелей было многовато. Жена Миле смущенно заглядывала из прихожей, а дети забегали в комнату практически каждую минуту.
– Ладно, Миле… заплатите тогда, сколько хотите. Мне на самом деле не важно – сколько.
Дорожный знак нашел, к чему придраться:
– Да нет… Сколько бы я ни дал, скажешь – мало…
– Не скажу.
– Скажешь-скажешь… Знаю я вас, попов, – озорно рассмеялся потный Миле.
Когда кто-то другой ославлял попов, Мики то мало уязвляло. Но Миле обладал особым даром – в его устах такие колкости в адрес попов звучали слишком обидно. Как обухом по голове:
– Скажи свою сумму, поп, и разойдемся.
Мики думал только о том, как побыстрее вырваться на улицу да вдохнуть полной грудью свежего воздуха. Хотя мебель в квартире была в основном новой, а под каждым предметом на столе, в комоде или на полках стояло по шустикле – все в доме пахло по́том и репчатым луком.
– Должен быть какой-то тариф, – продолжал упорствовать Миле. – Или что там вам шефы наказали.
– Хорошо. Дайте, например, ну, скажем… сто пятьдесят, нет – сто динаров. Это, полагаю, не слишком много?
Миле испытующе посмотрел на священника.
– Так сколько? Сто пятьдесят или сто?
Стоя как подсвечник посреди комнаты, Мики ощущал себя все глупее.
– Сто.
